Инженер из будущего (СИ) - Черный Максим - Страница 10

Она опустила глаза.

— Вам не надо ради нас. У вас своя жизнь.

— У меня теперь одна жизнь, — тихо сказал Максим. — Здесь. И я хочу, чтобы в этой жизни вы были рядом.

Наталья подняла на него глаза. В них стояли слёзы, но она улыбалась.

— Глупый вы, Максим. Совсем городской, глупый. Женщину с ребёнком любить — себя не жалеть.

— Я и не жалею.

Она ничего не ответила, только взяла его руку и прижала к своей щеке. Так они и стояли в темноте, у калитки, под звёздами 1935 года, и Максим впервые за долгое время чувствовал, что не один.

Что у него есть ради чего жить.

Ночь прошла беспокойно. Максим ворочался на сеновале, прислушиваясь к завыванию ветра за стеной и собственным мыслям. Завтра — первый рабочий день. Не на «Красмаше» с его современными станками и компьютерным управлением, а в колхозной мастерской 1935 года. Что его там ждёт? Ржавые инструменты, сломанная техника, люди, которые не понимают и половины того, что он знает? Или, наоборот, благодатная почва для применения его навыков?

Мысли перескакивали на Наталью. Её лицо, её руки, её глаза, полные слёз и надежды. Она прижимала его руку к своей щеке, и в этом жесте было столько доверия, столько тепла, что у Максима до сих пор сжималось сердце. Он не знал, правильно ли всё делает. Не знал, имеет ли право ввязывать её в свою сумасшедшую историю. Но отступить уже не мог.

Утром Дорофеич разбудил его затемно.

— Вставай, Сергеич. Работничкам полагается раньше всех вставать, позже всех ложиться да спину не разгибать.

Максим спустился с сеновала, плеснул в лицо ледяной водой из ведра, натянул ватник. Дорофеич уже хлопотал у печи, доставая чугунок с кашей.

— Ешь плотно. До обеда не скоро кормить будут, а работать много.

Каша была перловая, с салом, наваристая, жирная. Максим умял две миски, запил кипятком с мятой и вышел на крыльцо. Рассвет только занимался, небо на востоке светлело, обещая ясный день. Мороз пощипывал щёки, но было терпимо.

— Мастерская за правлением, — напомнил Дорофеич. — Иди прямо по улице, мимо Наташкиного дома, там увидишь.

Максим кивнул и зашагал по скрипучему снегу. Проходя мимо дома Натальи, невольно замедлил шаг. В окнах было темно, но из трубы вился дымок — значит, уже топила печь, вставала. Он представил, как она сейчас хлопочет, будит Ванятку, собирает его в садик, и на душе стало тепло.

— Не отвлекайся, — сказал он себе и прибавил шагу.

Мастерская оказалась длинным бревенчатым сараем с покосившейся крышей и парой маленьких окон, затянутых мутным стеклом. Рядом стояло правление колхоза — такой же бревенчатый дом, только побольше и с крыльцом.

Максим толкнул дверь мастерской. Внутри было темно, пахло машинным маслом, ржавчиной, гарью и ещё чем-то кислым, напоминающим прокисшее молоко. Он постоял на пороге, давая глазам привыкнуть к полумраку.

То, что он увидел, повергло его в уныние.

Вдоль стен стояли какие-то агрегаты — тракторные двигатели, колёса, рамы, кучи железного хлама. В углу возвышался скелет грузовика, судя по всему, полуторки, без колёс и без кабины. На верстаке, занимавшем центр помещения, громоздились груды инструментов — ржавых, сломанных, перекрученных. Молотки без рукояток, ключи без губок, зубила со сбитыми жалами. Всё это было покрыто толстым слоем пыли и маслянистой грязи.

— Есть кто? — крикнул Максим в темноту.

В ответ послышалось какое-то шевеление в дальнем углу, потом кашель, и из-за груды металлолома вылез человек. Тощий, небритый, в промасленной телогрейке и рваных валенках. Он щурился на свет и почёсывал всклокоченную голову.

— Ты кто такой? — спросил он сиплым голосом. — Рано ещё. Председатель только через час придёт.

— Я Максим. Новый работник. Меня вчера председатель нанял.

— А, новый, — мужик зевнул, прикрывая рот ладонью. — Ну, заходи. Я Федотыч, мастер здесь. Точнее, что от мастера осталось.

Он махнул рукой и побрёл к верстаку, по пути споткнувшись о какую-то железяку и выругавшись матом.

Максим подошёл ближе. Федотыч сел на табуретку, достал кисет и начал свертывать цигарку. Руки у него дрожали.

— Ты, это, не смотри, что бардак, — сказал он, заметив взгляд Максима. — Запчастей нет, инструмент плохой, люди неучёные. А требуют, чтобы работало. Как хочешь, так и работай. Я уже третий год тут, и всё никак.

— А техника какая есть? — спросил Максим, оглядывая нагромождение железа.

— Трактора — два «Фордзона», один «СТЗ», грузовик полуторка, но он убитый совсем, молотилка, веялки, сеялки. Всё старьё, всё чинить надо. Механиков нет. Я один, да и то, сам видишь, — он ткнул дрожащей рукой в свою грудь. — Пью, парень. Пью, потому что тошно. Не могу я это всё один. А председатель каждый день ругается: «Федотыч, трактор встал, Федотыч, молотилка сломалась». А я что? Я не бог.

Максим смотрел на него и чувствовал не злость, а жалость. Загнанный человек, который пытается делать невозможное и медленно спивается от безнадёжности.

— Понял, — сказал Максим. — Давай так, Федотыч. Ты не пей сегодня. Я попробую разобраться. Если получится — вместе работать будем. Если нет — я уйду. Договорились?

Федотыч посмотрел на него с сомнением.

— Молодой ты больно. И руки у тебя… нерабочие вроде. Городской?

— Городской, — кивнул Максим. — Но руки рабочие. Ты не смотри, что не в мозолях. Я с техникой всю жизнь.

— Ну, смотри, — Федотыч глубоко затянулся, закашлялся. — Ладно. Попробуй. Мне терять нечего. Если председатель узнает, что я пьяный вчера был… выгонит к чёрту. А куда я пойду? Старый я, никому не нужный.

Максим снял ватник, повесил на гвоздь, закатал рукава. Рука с узором заныла, но он привык уже не обращать внимания.

— Давай смотреть, что у нас есть.

Первым делом он взялся за инструмент. Перебрал всё, что лежало на верстаке и вокруг него. Молотки без топорищ — топорища можно выточить новые из подходящей древесины. Ключи с сорванными гранями — если грани совсем убиты, то только в переплавку, но кое-что ещё можно подточить напильником. Напильники, кстати, были — старые, сточенные, но рабочие. Зубила — наточить. Плоскогубцы — разжать, смазать.

Он работал молча, сосредоточенно, как работал всегда. Федотыч сначала смотрел на него с недоверием, потом с интересом, потом с удивлением.

— Ишь ты, — пробормотал он, когда Максим за полчаса привёл в порядок дюжину ключей. — Ловко у тебя получается. Где учился-то?

— В институте, — коротко ответил Максим. — И на практике.

— Институт, — Федотыч покачал головой. — У нас тут институтских не бывало. Ты, парень, случаем не из бывших? Не из дворян?

— Нет, — улыбнулся Максим. — Из рабочих.

К десяти утра в мастерской стало светлее — Максим отскрёб окна от вековой грязи, и солнечный свет наконец-то проник внутрь. Картина открылась ещё более печальная, чем в полумраке. Стены в подтёках, пол в масляных лужах, в углах кучи мусора.

— Это надо убирать, — сказал Максим. — Где лопата, метла?

— Да есть где-то, — Федотыч почесал затылок. — Только… не до уборки было.

— Теперь будет.

Максим нашёл лопату, метлу, начал выгребать мусор наружу. Через час перед мастерской выросла приличная куча ржавых железяк, битого стекла, гнилых досок и прочего хлама. Федотыч помогал, хоть и кряхтел, но старался.

Когда они закончили с уборкой, Максим приступил к осмотру техники.

«Фордзоны» — американские тракторы, которые поставлялись в СССР в двадцатые годы. Максим видел такие только на картинках в учебнике истории. Один стоял почти целый, только карбюратор снят и валялся рядом на полу. Второй был разобран до состояния «что где лежит — неизвестно».

«СТЗ» — сталинградский трактор, копия того же «Фордзона», но уже наша, советская. Этот выглядел получше, но двигатель не крутился — видимо, заклинило.

Полуторка — ГАЗ-АА. Знаменитый грузовик, который делали до войны и во время войны. Этот экземпляр был без колёс, без кабины, с проржавевшей рамой и двигателем, разобранным на запчасти.