Отпуск в лапах зверя (СИ) - Морриган Лана - Страница 20

— Все, солнышко, — срывается с языка само собой.

Она все равно не слышит, вряд ли различает слова. У нее в голове сейчас чужие голоса: «подло», «некрасиво», «довела». Хочется изнутри вырвать у нее эти фразы и порвать, чтобы ни один звук от этой семейки больше не шевелился в ее памяти.

Зверь рвется наружу. Я почти физически ощущаю, как норовит пробраться и занять место человека: мышцы вибрируют, челюсть сводит. Пальцы впиваются ей в спину сильнее, чем стоило бы.

«Спокойно», — приказываю себе.

Даша сейчас не выдержит еще и меня.

Я глубоко вдыхаю. Раз. Второй. Слушаю ее сбивчивое дыхание и подстраиваю свое. Медленнее. Ровнее.

— Даш, — тихо. — Дыши. Со мной.

Она не отвечает, но делает один вдох, второй, глубже. Щека двигается, когда она проводит языком по пересохшим губам. Слезы все еще текут, горячие, соленые, в какие-то моменты она судорожно втягивает воздух.

Я плавно раскачиваю ее из стороны в сторону. Как ребенка, которого нужно успокоить.

Где-то на улице проезжает еще одна машина. Лай собаки. Треск ветки. Мир живет своей спокойной деревенской жизнью.

Зверь снова воет.

Я бы не остановился на капоте. Переломал бы им кости.

Ее всхлипы становятся реже. Она пару раз втягивает воздух, словно захлебывается, потом голос срывается на хриплый шепот:

— Прости…

Я моргаю.

— За что? — уточняю так же тихо.

Она мотает головой у меня в груди.

— Что это… при тебе. Что ты… вынужден был… — она вздрагивает, снова шмыгает носом. — Увидеть все это. Выслушать. Смотреть на этот цирк.

— Это они устроили цирк, — отзываюсь сразу. Глажу ее по затылку, большим пальцем массирую чувствительную точку у основания черепа. — Я лишь зашел в чужой шатер и выкинул из него мерзких клоунов.

Мне хочется сказать еще много чего. Про то, что она не обязана оправдываться. Не обязана тащить на себе чужую вину.

Но сейчас любое «правильное» слово будет звучать как лекция. А ей лекций хватило. Поэтому я просто обнимаю.

В какой-то момент ее пальцы немного расслабляются. Она осторожно отстраняется, а я отпускаю, но руки оставляю на хрупких плечах.

Глаза красные, нос тоже. Щеки влажные, ресницы слиплись. И все равно она красивая. Моя.

— Мне ужасно стыдно, — говорит она, приглаживая растрепавшиеся волосы и перекидывая их через одно плечо.

— Перед кем?

— Перед тобой, — стирает со щек слезы ладонями, криво улыбается. — Со мной одни проблемы. У тебя, — добавляет несмело.

— Мне нравится.

— Никому не нравятся чужие проблемы.

— Ты мне нравишься со всеми проблемами, какие у тебя есть, — говорю, тут же жалея о признании.

Даша меняется в лице. Думает о чем-то.

— Я знаю, что это не так, но все равно спасибо.

Ясно, мои слова она приняла за вежливую поддержку. Пытаться доказать обратное сейчас — оттолкнуть от себя.

— Не за что, — произношу дежурную фразу, чувствуя, как внутри становится мерзко.

— Ром, — говорит она в момент, когда молчание затягивается. Я не ухожу, потому что не могу оставить свою пару. — Хочешь, я приготовлю омлет? Ты завтракал?

Я отрицательно качаю головой.

— Омлет не хочу. Глазунью буду.

Она зависает на секунду, явно не ожидая такого уточнения.

— А… я тебя не спросила, в каком виде предпочитаешь яйца, да, — бормочет, и на губах появляется запоздалая улыбка. — Исправлюсь. Пойдем, — говорит и первой разворачивается к калитке.

Я иду следом. Зверь внутри еще рычит, поскуливает, не может успокоиться. Разрывается между желанием остаться с парой и наказать тех, кто ее обидел.

На крыльце Даша спотыкается о порожек. Не так, чтобы упасть, но достаточно, чтобы я успел подхватить ее ладонью за талию.

— Осторожно, — произношу, нависая над девушкой.

— Кажется, сегодня так себе день, — ворчит она, выскальзывая из моих объятий.

Даша идет на кухню, двигается быстро, немного суетливо. Сковороду ставит на плиту, достает из холодильника картонную упаковку с яйцами. И я замечаю, как у нее дрожат руки.

— А давай я угощу тебя завтраком, — предлагаю я, забирая у девушки из рук дедовский нож, заточенный на зависть любому самураю.

Роман без лишних слов берет на себя приготовление завтрака. Никакой суеты и растерянности, словно знает, где и что лежит.

— Так, — бормочет он, открывая холодильник. — Молоко есть… ну как есть, половина стакана. Масла кот наплакал. Сыр подозрительный. Овощей минимум.

— Деда любит простую еду.

— Угу, — кивает Роман. — Но тебя этим не накормишь, — он выпрямляется, закрывает холодильник и опирается ладонями о стол. — Смотри, — продолжает он. — Молоко, яйца, мясо возьмем у соседей.

— А овощи? — спрашиваю, лишь бы не молчать.

Он кивает в сторону окна:

— Огурцы и зелень есть прямо в огороде. Принесешь? — просит буднично.

— Да, конечно, — отвечаю радостно.

Мне хочется помочь, да и оставаться на месте невозможно. Мысли о Леше и его родителях лезут в голову, как сорняки. Я гоню их. Не хочу снова слышать требовательные голоса, словно включенные на повтор.

Выхожу в огород. Зелень подрагивает от утреннего ветерка. Огуречные листья широкие, шершавые, на них блестят капельки росы. Я аккуратно выбираю несколько крепких огурцов, щипаю пучок укропа, пару веточек петрушки. Пока я двигаюсь по грядкам, мысли о Леше и его родителях снова пытаются прорваться, но я заставляю себя сосредоточиться на другом. На всем, что меня сейчас окружает. Замечаю пересохшую почву по краям. Надо будет обязательно сегодня полить все.

Когда возвращаюсь на кухню, Роман уже готовит яичницу. Пахнет маслом и поджаривающимся хлебом. Кажется, тем, который я уже хотела выбросить. Он нарезал его толстыми ломтями и поджаривает до золотой корочки.

Я мою овощи. Роман, не спрашивая, забирает у меня огурцы и зелень, быстро нарезает салат, заправляет его маслом, чуть встряхивает миску.

— Ты умеешь готовить? — интересуюсь, доставая тарелки.

— Ну да. В моем возрасте стыдно просить об этот мамочку, — хмыкает он, намекая, что давно ведет самостоятельную жизнь.

А мне нравится все. И что он говорит, и что делает. А еще нравится, что обо мне кто-то заботится. Без просьб, без какого-либо повода. Не в честь дня рождения или Восьмого марта. Просто так.

Мы садимся за стол. Перед Ромой огромная порция: несколько яиц, ломти хлеба, зелень пучком. Передо мной аккуратная порция. Если сравнивать. Но я сомневаюсь, что смогу съесть даже ее.

Я моргаю, смотрю на его тарелку снова.

— А ты все это осилишь? — спрашиваю удивленно.

Он усмехается, пододвигает ко мне салатницу:

— Без проблем.

Я поднимаю удивленно брови.

— И не волнуйся, — добавляет он спокойно. — Ты точно не останешься голодной. Сегодня после завтрака съездим к соседям. Потом в магазин. Купим все, что тебе нужно. Свежие продукты, нормальное масло, молоко… — он смотрит на меня внимательно. — Все, что ты захочешь.

Я переключаюсь на содержимое тарелки, потому что под его внимательным взглядом внутри что-то болезненно-мягко сворачивается. В горле снова поднимается ком. Но в этот раз не от слез, а от пугающей теплоты.

— Ты опять потратишь на меня весь день, — бормочу смущенно.

— И что? — спрашивает он, быстро работая вилкой.

— Сегодня выходной. У тебя не было никаких планов?

Мужчина жмет плечами.

— Отдохнуть.

— Возня со мной мало напоминает отдых.

Он смотрит на меня хмуро.

— Мне хочется… возиться с тобой.

Роман ест быстро. Я ковыряю вилкой зелень, потом беру кусочек хлеба. Живот урчит, но заставить себя проглотить хоть что-то выше моих сил.

Он первым встает из-за стола, убирает за собой.

— Вернусь через час, — предупреждает меня.

Через час я действительно слышу звук двигателя, встречаю Романа на крыльце. Это уже не тот мужчина, что стоял утром на кухне в спортивных штанах, с растрепанными волосами и напряженными плечами после стычки с моими свекрами. Сейчас он выглядит так, словно собирается сниматься в рекламе или ехать на деловую встречу.