Бывает и хуже? Том 5 (СИ) - Молотов Виктор - Страница 30

И снова мне играть роль хирурга. Что ж, уже начинаю привыкать к некой своей универсальности.

Никифоров несколько секунд смотрел на меня, потом медленно кивнул.

— Ладно, — согласился он. — Только помогай!

— Договорились, — со вздохом кивнул я. — Пока что забирай её, зови анестезиолога, чтобы местную анестезию поставил. А то сам ты вряд ли справишься. И скажи медсестре, чтобы всё подготовила. Я скоро подойду. Кстати, кто сегодня в реанимации?

— Горшков, — отозвался Никифоров.

Снова он. Но деваться некуда, это рабочая ситуация, так что личные обиды ему придётся отложить.

Никифоров забрал пациентку, я же до конца заполнил документы, передал их в терапию, чтобы там уже готовили палату, и отправился в операционную.

Помылся, переоделся в хирургический костюм. Всё так же пользовался казённым, но надевать его стало куда проще.

В малой операционной Никифоров был один. Я решил проводить процедуру здесь для стерильности.

— А где Максим Игоревич? — удивился я.

— Местную анестезию сделал и ушёл, — отозвался Тоха. — Говорит, что дальше он тут не нужен.

Шикарно, просто великолепно.

— Ладно, — вздохнул я. — Приступим.

Медсестра уже приготовила всё необходимое для лапароцентеза: троакар с тупым стилетом, катетер, шприцы, стерильные перчатки, марлевые салфетки, ёмкость для сбора жидкости.

— Троакаром делается прокол брюшной стенки, — сказал я. — Стилет внутри тупой, чтобы не повредить органы. Прокалывать надо по средней линии живота, на три-четыре сантиметра ниже пупка. Или по белой линии, между пупком и лобком. Прокалывать будем медленно, аккуратно. Как только попали в брюшную полость — чувствуется провал, сопротивление исчезает. Вынимаем стилет, оставляем троакар. Через троакар выходит жидкость. Подключаем систему, собираем жидкость в ёмкость. За раз мы с тобой откачиваем не больше пяти-шести литров, чтобы не было резкого падения давления. Понял?

— Понял, — кивнул тот. — Тогда приступаем.

Он взял троакар.

— Точка прокола здесь, — показал я пальцем на кожу. — Три сантиметра ниже пупка, по средней линии. Прокалывай под углом сорок пять градусов, направляя вниз и назад, к малому тазу. Медленно, вращательными движениями. Не дави сильно. Чувствуй сопротивление. Как только провалится, остановись.

Никифоров приставил троакар к коже, начал медленно нажимать, вращая инструмент. Кожа прогнулась, потом троакар вошёл внутрь. Миллиметр за миллиметром. Наконец, резкий провал.

— Мы в полости, — сказал я. — Не двигайся.

Он вынул стилет из троакара. Оттуда хлынула желтоватая асцитическая жидкость. Она полилась на салфетку, которую я подставил.

— Теперь систему для сбора жидкости, — сказал я.

Никифоров взял трубку, подсоединил её к троакару, другой конец в пластиковую ёмкость. Жидкость потекла по трубке.

— Становится легче, — подала голос до этого молчавшая Екатерина Евгеньевна.

Представляю, как ей было страшно сейчас. Ещё и наркоз не общий, а местный.

— Отлично, — кивнул я.

Мы простояли так минут двадцать. Жидкости набралось четыре с половиной литра. Живот заметно уменьшился, стал мягче.

— Достаточно на сегодня, — наконец сказал я. — Остальное откачаем завтра или послезавтра. Нельзя сразу всё убирать, может быть коллапс.

Я пережал трубку, отсоединил систему, аккуратно вынул троакар. На место прокола наложил стерильную повязку, закрепил пластырем.

— Всё, закончили, — объявил я пациентке. — Как вы?

— Намного лучше, — отозвалась она. — Спасибо вам!

Вообще её можно и в хирургию было положить, но я всё-таки решил забрать её в терапию. Мы с Никифоровым лично перевезли пациентку на другой этаж, затем я вымыл руки и вернулся в свою ординаторскую.

Так, по назначениям: Гепарин 5000 ЕД подкожно 2 раза в день. Верошпирон 100 мг утром. Фуросемид 40 мг по необходимости. Диета № 5. Контроль диуреза, веса, окружности живота.

Редкий случай оказался. Вот что бывает, если бесконтрольно принимать оральные контрацептивы.

Я сделал обход своих пациентов в отделении и решил подняться в хирургию, чтобы узнать, как там Воронова. Уточнил у медсестры, в какой она палате, и сразу пошёл к ней. Женщина ещё не спала.

— Анна Фёдоровна, как вы? — обратился я к ней.

— Ой, доктор! — обрадовалась она. — Хорошо, правда! Гораздо лучше. Сегодня Галя мне звонила, трубку Стёпушке передавала. Ждёт меня! Спасибо вам большое, коль не вы бы — ох…

— Не за что, — улыбнулся я. — Поправляйтесь скорее и возвращайтесь к Стёпушке.

Она серьёзно кивнула. Я вышел из палаты и пошёл было к себе, но меня привлёк шум из ординаторской.

— А я тебе говорю, задолбал! — услышал я громкий голос Никифорова. — Сколько ещё это продолжится?

— Сколько надо, — так, а это, похоже, Горшков. — И ты ничего с этим не сделаешь!

— Я всё могу рассказать Агапову! — выпалил Тоха. — Он вообще-то нормальным оказался, и мы с ним хорошо общаемся.

— Только попробуй, — прорычал Максим Игоревич.

Интересные дела. И что это снова от меня скрывают?

Я мог бы уйти, сделать вид, что ничего не слышал. Промолчать, не подслушивать. Хотя я и не подслушивал.

Кого пытаюсь обмануть, себя? В жизни не уйду, здесь обсуждается что-то интересное.

— Так, так, так, — я распахнул дверь в ординаторскую хирургов. — Я тоже считаю, что надо всё рассказать Агапову. Тем более Агапов, на ваше счастье, сам к вам пришёл.

— На говно и мухи слетаются, — процедил Горшков.

— Ну что же вы так о себе, «говно», — хмыкнул я. — Давайте хотя бы вареньем назовитесь.

Максим Игоревич тут же сжал кулаки. Как же просто его вывести, хе-хе.

— Итак, что ты можешь рассказать Агапову? — с нажимом спросил я у Никифорова.

Он потупил взгляд, явно не спешил отвечать.

— Это не ваше дело, — тут же заявил Горшков. — Вообще на каком основании вы вваливаетесь в ординаторскую хирургов? Это не ваша ординаторская!

— И не ваша, — парировал я. — Насколько мне известно, у реаниматологов своя комната отдыха. Так что вы тоже здесь на птичьих правах. А я очень не люблю повторять один вопрос много раз. О чём вы говорили?

— Максим Игоревич просто… — начал было Тоха.

— Заткнись! — гаркнул на него реаниматолог. — Подумай десять раз, прежде чем что-то ему сказать. Сильно пожалеешь.

Во взгляде у Никифорова мелькнула растерянность, которая тут же сменилась решимостью. Он выпрямился, твёрдо посмотрел на меня.

— А знаете что, мне плевать, — заявил он. — Я ворую лекарства из больницы. Да, Саня, я и тебе предлагал эту схему. С тобой это было бы законнее.

Помню, он предлагал списывать наркотические обезболивающие в качестве паллиативной помощи и перепродавать их. Тогда я пригрозил ему, что всё расскажу начальству. И он тут же заявил, что просто пошутил.

— Как ты это проворачиваешь и при чём тут я? — спросил я.

— Это… Там нужен терапевт. И мы пишем тебя, — выпалил Тоха. — То есть я уже перестал. Как бы Максим Игоревич теперь. Но он продолжает вписывать тебя. И заставляет меня это и дальше делать!

— Какой же ты урод! — процедил Максим Игоревич.

Итак, они воруют из больницы препараты и, видимо, перепродают их. И всё это дело как-то подписывают моей фамилией без моего ведома. Горшков явно просто потом хотел ещё и меня подставить дополнительно. Вишенка на торте — увольнение Агапова. Вот гад!

Повезло, что хоть у одного из этой парочки всё-таки нашлась совесть и он рассказал. А ведь не проходи я мимо ординаторской, так бы и жил в неведении.

— Значит, вы организовали эту схему? — серьёзно спросил я у реаниматолога.

Тот скрестил руки перед грудью.

— Я ничего не организовывал, — отчеканил он. — Этот недоразвитый всё выдумал. Сам решил наворовать, сам решил продавать.

— Ты врёшь! — воскликнул Никифоров и повернулся ко мне. — Саня, честное слово, это он! Я правда хотел уже перестать, ты оказался… нормальным. Но он сказал, что тогда всё станет известно начальству.