Как карта ляжет. Пики (сборник) - Коллектив авторов - Страница 26

«Надо срочно доложить преподу».

Стоило о нём подумать, как он тут как тут.

– Ну что? – с задоринкой в глазах спросил Роман Дормидонтович.

– У него на кухонном столе лежит больничный рецепт. Ему прописали Аминазин, – отрапортовала Тана

– Всё понятно, – потёр рука об руку наставник.

– А что вам понятно? – не мог я не выяснить.

– Это сильно психотропное средство. Он болен.

Тем же вечером мы попали в больницу. Там выяснилось, что Иван Турин состоит на психиатрическом учёте. У него на фоне боязни микробов развилось обсессивно-компульсивное расстройство.

Его тётя работала в санэпидемстанции. Она постоянна заставляла Ивана протирать стены спиртом. Три раза в день квартира дезинфицировалась. Вся еда в доме замачивалась. Мясо плавало четыре часа в воде с содой, фрукты – час, а колбаса мылась с мылом. Бутылки тоже вычищались. Посуда, с которой ели, дополнительно прожаривалась в духовке. Не каждая тарелка это выдерживала. Но тётя Игоря говорила: «Ничего, милок, зато вирусы подохли».

– Роман Дормидонтыч, это он? – я засомневался, но всё же спросил.

– Ты же видел его ауру, она не чёрная, – начал пояснять препод.

– А вы как увидели?

– Я почувствовал ещё тогда, когда дом о нём заговорил, – признался он, указав на девятиэтажку, которая примечательна лишь небольшим граффити в виде синицы, впорхнувшей на его фасад.

– А зачем вы нас к нему направили? – разозлился я из-за бессмысленно потраченного времени.

– За опытом. Он бесценен! – учитель махнул нам рукой и ушёл по своим делам.

Как я про опыт не подумал? Сейчас меня волнует любовный. Наружу рвутся ядовитые мысли о Тане. Они разъедают мозг и я поддаюсь.

– Тана, нам надо поговорить, – сдерживая накал страстей, выпалил я.

– Согласна, – возможно она меня поняла на уровне ауры.

Какая нам разница парк или скорее аллея? Мы отправились в ближайшее место тишины. Тишина обожает ауры, наша тревога у неё на ладони.

Классика Земли в заурядном островке лавочек и деревьев, спрятала постаменты, тайно шепча о величии аллеи. Её распечатывал Пушкин, и запечатывал Гоголь.

– Я тебя люблю, – со страхом в голосе, признался я.

– Прости. Что? – она сделала вид, будто не заметила, и села на ближайшую лавочку.

– Я это не повторю! – речевым напором испепелил её лживую имитацию непонимания.

– Мы же друзья. Какая любовь?

– Светлая и настоящая. Она заточённой птицей рвётся у меня из груди. Я еще в детстве понял, ты – та самая, – со скрипом заржавевших прутьев тайна выпорхнула наружу.

– Я и не думала, что твоя речь может становиться настолько поэтичной, – моя возлюбленная попыталась поменять тему.

– Тут это не главное. Мои чувства – моя боль. Твоя душа поделила меня на ноль, – выпалил я слова, словно пробку из шампанского.

– О, стихи пошли, – не таяла снежная королева.

– Я смотрю, ты меня и не пытаешься понять, – это были последние слова перед тем, как я развернулся и ушёл. Куда? Навстречу надежде.

Сегодня не мой день – учитель направил не туда, да и Тана потопталась по моим чувствам. Надеюсь завтра мы выясним что-нибудь дельное.

Часть 2. Семена жестокости

– Дорогие дома, будьте добры, доложите обстановку. Кто ещё у вас вызывает опасения? – вопрошал преподаватель, созвавший нас в дворике, где стоит Туч.

– Уважаемый, я недавно тут девочку спасала, и мне не понравилась одна пожилая парочка из девяносто девятой. Какая-то сердобольная женщина и в край подавленный мужчина, – прощебетала пятиэтажная соседка Туча.

– Постой, Дюжина, у меня есть кое-что ярче. Мужчина сорок лет, живёт один и выкидывает мусор в окно. Я его называю Мусорщик, – разговорчивый дом по кличке Неб поделился странностями своего жильца.

– Мусор выкидывать – это, конечно, неприлично, но не преступление. По крайней мере по отношению к людям, – констатировал Роман Дормидонтыч.

Он оглядел всех недвижимых оппонентов. Они расположились треугольником, заключив в своё сердце детскую площадку.

– А моя баба Вера прессует всех внуков. Она бы кого угодно могла замучить до смерти, – напрашивалась на внимание единственная домовая дамочка.

– А как она обычно себя ведёт? – заинтересовался Дормидонтович.

– На мужа постоянно орёт воем голодной гиены. Внуков бьёт. На гречку ставит. С тапком за ними бегает. Розгами угрожает, – выражая обиду за страдальцев, рапортовала неравнодушная пятиэтажка.

– Да, надо бы проверить. Семена жестокости обрели благодатную почву, – сказал наш главный, увидев в ситуации неоднозначность.

– Чего вы? А как же мой? – обиделся Неб.

– Круг подозреваемых очерчен. Они уже в разработке. Какую квартиру ваш мусорщик занял? – не из праздного любопытства уточнил наставник.

– Тридцать третью, – воспрял обиженный.

– Мы учтём, приятно было с вами поработать, – не прощаясь завершил разговор Дормидонтыч, работать-то предстоит в их подъездах.

Мы с Таной сегодня гуляем то ли по чертогам разума, то ли по тоннелям души. Молча слушаем, но происходящее будоражит сознание:

«Чёрт, как какая-то бабка может оказаться маньячкой? Хотя вместе с дедом. Хм. А вообще всё возможно. Нас тоже формально не существует.».

– Ребят, чего застыли? Добромир, ты вчера не мог замолкнуть, а сегодня тебя муха тишины покусала? – сказал руководитель, пригубив необычно-оранжевый напиток из термоса.

Я подозреваю, это какой-то из особых эмоциональных коктейлей, который пьём мы – проводники. Скорее всего, Бодрость, у неё такой цвет.

– О, а я терялся в догадках. Что со мной произошло? Оказывается, это всё муха виновата, – не побоялся я съязвить.

– Роман Дормидонтыч, пойдемте в девяносто десятую, – смягчила мою дерзость подруга.

– Тана, я к этому и пытаюсь сподвигнуть, – уличил нас в бестолковости наставник.

Учитель сегодня типо юморист. Провёл междомное собрание и вместо того, чтоб к делу переходить, перешёл к нам.

– Сегодня мы с вами будем социальными работниками. Теми, на кого никогда не обратят внимания, – поучительно растолковывал он.

– Отлично, давно не практиковал. Мне нравится. Пенсионеры им почти всегда рады, – мой язык не смог обойтись без бла-бла-бла.

– Мир, давай уже переодевайся, а то ты выбиваешься из нашей компании, – оглядела меня Тана рентгеновским взглядом.

– Да, я со своим ирокезом всегда выбиваюсь. Чтобы наверняка, подумываю о татуировке, – рассмеялся и улыбнул напарницу.

В трёхкомнатной квартире завис одурманивающий запах пирожков. Их готовили ещё вчера, но аромат не хотел уходить. Уж очень ему понравилась пёстрая квартирка. Особенно малиновая кухня.

Прикоридорная обувь кричала от перенаселения. Никому не нравилась толкучка. А Вера Петровна встречала нас приторной улыбкой.

– Проходите-проходите. Сейчас угощу вас пирожками, правда вчерашними, – хозяйка суетливо бормотала, указывая на парочку стульев, которые разбежались по кухне.

– Благодарим, но мы по делу. Проводим соцопрос на тему: «Довольны ли вы размером пенсии?», – препод сделал важный вид, занимая почётное место в кухне на фиолетовом стуле.

– Конечно недовольна. Я ж сорок лет горбатилась на государство. А оно нате – 13 500 рублей и живите, как хотите. На такие крохи разве проживёшь? – воскликнула эмоциональная бабуля.

– Именно поэтому мы и пришли. Ведь пока все не начнут высказывать своё мнение публично, с документальным его закреплением, ничего не изменится, – с особой серьёзностью промолвил наш наставник.

– Где подписать? Я готова, – Вера резко подвинулась, стремясь вырвать планшетку.

– Вот здесь. А с вашим мужем можно пообщаться? – спросил лжесоцработник, протягивая ей желанный бланк.

– Та зачем он вам? Он думает так же, как и я. Давайте я за него распишусь? – вопросила баба Вера, норовя калякнуть инициалы и автограф мужа.

– Нет уж, нам нужно его мнение и подпись, – утвердил руководитель.

– Ивашшшш, – громко крикнула она.