Аудит империи (СИ) - Старый Денис - Страница 45

А еще прямо сейчас, на глазах у всех, я виртуозно подставлял Андрея Ивановича Остермана, заставляя заговорщиков думать, что именно он сдал их с потрохами. Как раз его нет, считает прибыли от конфиската. И это еще больше вызывает подозрений, кто именно проболтался. Ну если они поняли, что я знаю о заговоре.

Когда два тигра дерутся в долине, умная обезьяна сидит на горе и ждет. Я не собирался быть обезьяной. Я был тем, кто запер этих тигров в клетке, облил бензином и теперь небрежно чиркал спичкой. Еще не решил, поджигать ли, но уже все готово к аутодафе — сожжению.

Разделяй и властвуй. Стравливай своих потенциальных врагов и меньше получишь реальных.

— А ежели кто с повинной не придет… — я выдержал ледяную паузу, позволив им заглянуть в бездну. — То искоренять буду с семенем! Всё имущество — в казну. Дети, жены, родственники — все в кандалы пойдут. И коли уж я был спасен самой Пресвятой Богородицей и оставлен царствовать в богоспасаемом отечестве нашем, то, поверьте, я вымолю у Всевышнего имена тех, кто посмел на Помазанника Божьего пасть свою грязную разинуть!

Мой рык отразился от высоких сводов зала. Громогласно. Театрально? Возможно. Но как опытный переговорщик я четко чувствовал аудиторию: именно эта архаичная, жестокая риторика сейчас ложилась в их сознание идеальным бетонным блоком.

Мой взгляд, словно луч поискового прожектора, выхватил из полумрака Ушакова. Глава Тайной канцелярии изо всех сил старался слиться с гобеленами, прикидываясь ветошью. Но когда хищник такого ранга пытается стать невидимым, это привлекает еще больше внимания, чем напудренный парик расфуфыренного французского посланника.

— А ты чего сидишь, Андрей Иванович? — бросил я небрежно, но так, что Ушаков вздрогнул. — Или посчитал, что если зарезал в казематах Петра Толстого, так и концы в воду? Дела с концом? Спрошу и за это с тебя. А то выходит, что боярство за здорово живешь под нож, как скот.

Зал дружно ахнул. Лицо начальника сыска мгновенно стало цвета непропеченного теста. Я вскрыл его карты при всех. Но не только это. А еще он стал токсичным для всех. Теперь не будет приглашений Ушакову на посещение домов, не сможет с кем войти в сговор. Тут или мой цепной пес, или… Посмотрим еще на этого деятеля.

— А ну, живо! — я с силой ударил тростью в пол. — Мчать к этому английскому сэру домой! Перевернуть всё вверх дном. Изъять все бумаги, шифры, векселя. Составить мне полную сводку-корреляцию: с кем этот гусь шептался, кому фунты стерлингов ссужал. Мне нужно знать всё! Выполнять!

Стоявший неподалеку в качестве моего секретаря Алексей Бестужев предательски дернулся. Я скосил на него глаз. Неужели этот хитрый лис уже начал брать взятки у бриттов? Очень похоже. История повторяется.

Воздух в зале стал тяжелым от липкого, животного страха. Этот чужой ужас почти физически оседал на моей коже, отчего мне мучительно, до одури захотелось достать из кармана современную бактерицидную салфетку и тщательно вытереть руки. Ощущение было такое, словно я по локоть залез в выгребную яму.

— Читай владыко! — потребовал я от Прокоповича.

Он нехотя взял пергамент, развернул. Зыркнул на меня негодующим взглядом. Но, нет, в одной связке мы. Так что не подвидет. Иначе выходит, что Феофан соврал. И с чем? С обрядом христианским? Не «воскрешал» меня?

— Прошение составлено о том, что… — Феофан еще раз бросил на меня взгляд, но я был непреклонен. — Признать чудо выздоровления от хвори смертельной. Чудо сие записать и завтра во всех храмах стольного града Петербургу, а после и по всей империи, повинны состояться службы с благой вестью о выздоровлении государя и о явлении к нему Пресвятой Богородицы. Всем на том молиться и Господа благодарить. Господь даровал императору второе дыхание для очищения Руси от скверны, коя расползлась и повинна была захватить умы добрых христиан. Всякий, кто помыслит против Императора — идет против Бога и будет предан анафеме.

Вот так!!! Шок? Да. Но теперь пусть попробуют. И вовсе у меня есть мнение, что меня чуточку, но траванули. Так сказать, ускорили исход. И больше ощущать ту БОЛЬ я не намерен.

Прониклись… вижу по лицам. Смущены, растоптаны, шокированы. Но так и должно было быть.

Вот только расслабляться рано. Главное правило кризис-менеджмента: никаких долгих монологов и дискуссий. Выдвинул условия — ушел. Начнешь уговаривать — решат, что слаб.

— Россия немедленно возвращается на путь развития! — мой голос зазвенел сталью. — То, что мы с таким потом и кровью строили, вы за год моего нездоровья пустили по ветру! Флот наш славный у причалов гниет! Железо варим тоннами, да только качество его уже английскому уступает! Разучились быть мастеровыми⁈ Ничего, я напомню. И спрашивать буду без жалости.

Я окинул презрительным взглядом их расшитые золотом камзолы.

— Но тот, кто будет открывать новые мануфактуры, верфи, заводы да фабрики — тому от меня будет почет в первую степень! В ваши древние грамоты и родовитость я, как и прежде, в расчет не беру! Лишь по делам вашим воздастся. А кто будет упорствовать в лени, кто забыл, как мы Империю на дыбы поднимали — тому рядом со мной места нет. Кто готов пахать и строить — тому со мной по пути. Разжирели вы все вконец, господа, а толку от вас и нет нынче. На сим откланиваюсь. Но пусть каждый ждет: я вызову любого, когда сочту нужным. Хоть завтра, хоть посреди ночи. Быть всем здесь!

Я замолчал, с трудом переводя дух. Адреналин начал стремительно отступать, и в прорехи стальной воли тут же хлынула боль. Слабость свинцом налилась в ногах, делая их ватными. Тело кричало о пощаде. Но сбавлять обороты было нельзя.

— И последнее! — рявкнул я так, что хрусталь в канделябрах жалобно звякнул. — Завтра всем офицерам, с первыми петухами, явиться и выстроиться на набережной! Всем, без исключения. Будь то Гвардия или любой пехотный, али драгунский, конный полк в двадцати верст окрест от Петербурга. Кто явится с похмелья, кто придет неопрятным — сорву эполеты и разжалую в солдаты прямо в строю! Дозволяется не прийти лишь тем, кто стоит в карауле.

Сказал — и, не дожидаясь реакции, резко развернулся на каблуках.

Слуги едва успели распахнуть тяжелые двери. Я уходил быстро, жестко печатая шаг. Никто не должен был успеть выдохнуть. Никто не должен был задать мне ни единого вопроса. Пусть глотают этот раскаленный свинец так, как я его влил им в глотки.

Пусть теперь эти интриганы — Голицын, Долгоруков и вся их свора — мечутся в панике. Пусть ломают головы: собирать миллион отступных или поднимать бунт. Они будут нервничать, ошибаться и сдавать друг друга.

А я буду готов. Первое правило выживания при враждебном поглощении: меняй локацию. Прямо сегодня ночью я сменю свои покои на совершенно другое помещение. Обойдемся без ночных визитеров с шелковыми удавками. А сообщу я об этом новом месте лишь паре самых преданных офицеров. И сделаю это ровно за минуту до сна.

Ваша ночь будет долгой, господа заговорщики. Очень долгой.

Петербург. Зимний дворец.

31 января 1725 год.

Я приказал дать всем собравшимся в приемной ровно час, прежде чем отпускать. Пусть посидят в замкнутом пространстве. Не вредно будет, если посмотрят друг другу в глаза, пошепчутся. Пусть их воспаленное воображение нарисует им плахи, топоры и сибирские рудники. Время, проведенное в ожидании монаршего гнева, ломает волю лучше любой дыбы. И только после этой психологической мариновки я собирался назначить некоторым из них аудиенцию.

Сидя в резном кресле, я мысленно прокручивал в голове последний разговор с сановниками и холодел. Я силился вспомнить, не ляпнул ли я чего лишнего? Каких-нибудь современных словечек, которые ну никак не соотносятся с лексиконом восемнадцатого века?

В этой эпохе нужно следить за языком так, как никогда в жизни. Здесь от статуса «помазанника Божьего» до клейма «бесноватого, подмененного императора» — ровно один неосторожный шаг. И всё это находится в единой, монолитной плоскости религиозного восприятия мира. Ляпнешь про «коррупцию» или «сотрудничество со следствием» перед каким-нибудь фанатиком — и жди табакеркой в висок во имя спасения души государевой.