Аудит империи (СИ) - Старый Денис - Страница 3

В комнату чинно, как хозяин вошел еще один персонаж в выцветшем парике. Он был с какими-то пробирками, флаконами.

— Ну же, Блюментрост, скотина, когда дух государь издаст? — взъярился Меньшиков на входящего.

— Да все же… Молчит и не дышит, — сказал медик, академик, лейб-хирург меня, Петра Великого. — Приставилси.

И тут, только-только забрезжившаяся надежда погасла. Я мыслил, но перестал дышать, чувствовать свои конечности.

— Ну слава тебе Господи, приставилси, — сказал Меньшиков и запричитал: — да на кого ж ты нас… кормилец, свет наш в темноте… отец родной… Катька, двери приоткрой, да окно, а то никто не услышит меня. С чего ради стараюсь?

— Найти служку, Алексашка, кабы твой наказ исполнить, — отвечала моя жена, которая брала мою безвольную руку, поднимала и роняла. Забаву, сучка кухарская, нашла себе.

— Все будет, Катька… И слуги и Монсов молодых и горячих в постель тебе под дюжине в день засылать стану. Токмо полки ждут, матушка. И вот это вот сожги. Не гоже заветы Петра оставлять. Еще кто прочитает, — сказал Меньшиков, после я услышал его шаги.

— Подождать, Данильевич нужно жечь. А что, коли не выйдет, то вот… завещание. Пускать уж Анна царствовать станет, все лучше, чем гнойный ублюдок Алексея, Петр Алексеевич, — сказала Екатерина.

— Ну положи вон… в сундук малый. Нет… с собой возьму. Нет… в сундук… Пошли Катька, Ушаков уже привести гвардию должен. Смотри, пока иные не стали действовать. А то кухарку не захотят бояре недорезанные, — сказал Меньшиков.

И не стеснялся же доктора Блюментроста. Говорил такие вещи!

Перед тем, как я услышал удаляющиеся шаги, был еще и шлепок. Глухой такой, по одежде.

— Даниловьич, ты чего, хрен старый, быльее спомнить желать? — отреагировала Катька на шлепок.

— А что, матушка, чай не хуже твоего Монса покойника юбки задирать умею, — сказал Меншиков и с ржанием…

Сука… с откровенным смехом, когда я вроде бы как и умер, не шевелюсь, они резвились рядом с умершим императором, от которого завесили, кто им дал все.

Выждав время, ушел и Блюментрост. Нет, не сразу, а залез в ларец, в другой, выгреб кольца, перстни, еще что-то и побежал прочь.

Меня, ИМПЕРАТОРА, оставили одного. И только сейчас я окончательно впустил в голову это осознание. И вот что… Жутко хотелось жить. В этой реальности, в этом времени? Пусть. Зачем-то меня, аудитора, сюда забросило. Впрочем, не сложно же догадаться, зачем.

Но пока задача — выжить. И что-то мне подсказывает, что моему исцелению, коли уж такое случится, далеко не все возрадуются. И тогда своя голова окажется ценнее, чем царская.

Глава 2

Петербург. Зимний дворец.

5 часов 20 минут 1725 года.

Открыл глаза. Я лежал на спине. Надо мной нависал тяжелый, расшитый золотыми двуглавыми орлами бархатный балдахин зеленого цвета. Ткань была старой, пыльной и почему-то казалась невероятно тяжелой, давящей.

Боль отходила и я попробовал еще раз проанализировать свое состояние. Вспомнилось, что в клиниках для душевно больных можно, по слухам, так как я такие заведения обхожу стороной, и Наполеона встреть. Ну и Петра Великого. Мало ли… Психически больные люди вряд ли признают когда, что они таковые и есть.

«Так что… Где я? — мысль билась в воспаленном мозгу, как пойманная птица. — Реанимация? Склиф? Психушка? Почему такой балдахин? Какие, к черту, орлы⁈ Меншиков, Катька. Это не шиза, это все правда?»

Понятно какие орлы, двуглавые. Может не канонические гербы России, но рядом с этим. Но зачем такой пафос у больничной койки?

Самое поразительное заключалось в том, что я уже знал ответ. Я… Он… Мы… Петр Великий, умирающий на своем смертном одре.

Я попытался пошевелить рукой. Тело ответило, но это «не мое» тело.

Суставы хрустнули так громко, что звук показался мне пушечным выстрелом. И вновь Боль, опять в паху и резкая. О ней и о себе, обо всем разом и в одном крике, я жаждал сообщить. Страх проступил, что вот так и буду закопан, или лежать без ухода. В сознании, но погребенным. Жуть.

Изнутри, из самой черной глубины чужого, угасающего естества, рвался крик. И удивительным образом тем яростным ветром, который гнал этот вопль наружу, была чистая, первобытная воля. Неистовая жажда жить. Я хотел жить.

Тот исполин, чье тело я только что занял, в какой-то момент уже сдался. Он был окончательно сломлен и всем своим истерзанным существом желал скорейшей смерти. Я чувствовал отголоски его невыносимых, рвущих плоть мук — тех самых адских болей, с которыми он так долго и упрямо боролся, не прогибаясь, не закрывая глаз, а мужественно и прямо глядя в лицо той жестокой судьбе, что ему выпала. Но человеческие силы не безграничны. Даже у самого великого человека есть свой предел прочности. И даже у Петра Великого этот предел наступил.

Но теперь здесь был я. И порывом свежего, яростного ветра я гнал по его остывающим венам свою собственную волю. Я хочу жить! Я буду жить! Это абсолютно нормально, это самая базовая, фундаментальная установка любого живого существа, и я не собирался от нее отказываться ради исторической достоверности.

Глухо, где-то за толстыми стенами или за тяжелыми, задернутыми окнами — я еще толком не успел осмотреться в полутемной комнате — прозвучали выстрелы. Там, за пределами этой душной юдоли скорби, насквозь пропахшей приторным ладаном, застарелым потом, лекарствами и едкой мочой, уже вовсю разворачивались бурные исторические события. Гвардия волновалась. Империя готовилась осиротеть.

Мне бы хоть минуту тишины. Немного спасительной передышки, чтобы собраться с мыслями и хладнокровно прикинуть, что именно сейчас происходит в коридорах Зимнего дворца. Но нет! Все свои силы, всю ту клокочущую энергию, которая вдруг во мне проснулась, я жадно вытягивал наружу.

Я буквально проталкивал этот спасительный крик через всё свое новое, невероятно огромное, громоздкое тело. Тело, которое колоссально отличалось от того, чем я привык управлять в своей прошлой жизни. Два с лишним метра костей, мышц и угасающих нервов.

Голова работала на удивление ясно. Она успевала думать, но не вязко анализировать обстановку, а скорее молниеносно ее принимать. Нет времени для философских размышлений. Принять всё как есть. Как жесткую данность. Выкрикнуть. Заявить о себе этой эпохе. Иначе ничего не выйдет. Иначе этот измученный болезнью мозг прямо сейчас окончательно умрет от гипоксии и болевого шока, а мое сознание бесславно канет в Лету. А что там ждет дальше — Рай, Ад, холодная пустота или очередное переселение — мне думать категорически не хотелось. Мне хотелось дышать.

— А-а-арх! Я… живой!!!

Наконец я с хрипом, с бульканьем в горле вытолкнул этот рык. Он прозвучал как рев раненого, но не сдавшегося медведя.

И в ту же секунду меня словно ударило током. Мощнейший электрический заряд — или же концентрированный заряд той самой воли, который только что был занят проталкиванием крика, — словно бы перезапустил весь этот огромный, изношенный организм. Сердце дернулось и забилось с пугающей силой.

А вместе с жизнью вернулась и боль.

Та самая скручивающая, ослепляющая боль внизу живота, которая еще недавно заставила великого императора кричать сутками напролет, пока он не сорвал голос. Боль, испугавшая и сломившая того человека, который владел этим телом до моего прихода.

Сознание прежнего Петра Алексеевича, к моему легкому сожалению — я даже на мгновение почувствовал какую-то странную ответственность перед ним, — было во многом разрушено. От его личности почти ничего не осталось. Лишь только я, мое современное «я», да небольшие, разрозненные сгустки чужой памяти. Они висели в сознании, словно забытые файлы, хаотично разбросанные на рабочем столе компьютера: чтобы узнать, что внутри, к ним нужно еще дотянуться мысленной «стрелочкой» и кликнуть. Только жалкие, обрывочные осколки великой жизни.

В комнату зашли. Я тут же попытался прикинутся мертвым. Ведь если это тот же Алексашка Меншиков, того и гляди, что добьет, придушит подушкой. Но нет, это была женщина, прислуга.