Аудит империи (СИ) - Старый Денис - Страница 20

Он мог больше других наравне с Петром пить! Сомнительное качество, но, судя по всему, ценилось моим реципиентом.

— Зови офицеров, — устало, но твердо скомандовал я. Убирать Бутурлина прямо сейчас нерационально — это вызовет лишние вопросы. Для начала нужно найти ему замену в моем новом «отделе кадров».

— Ваше Величество… — Бутурлин замялся, нервно теребя кружева на манжетах. — Отчего же вы не принимаете Елизавету Петровну? Могу ли я ходатайствовать…

— Ты бы так мои поручения исполнял, как ходатайствуешь. Или ты на Лизиту глаз положил? — оборвал я его, сверля тяжелым взглядом. Но секунду подумав, кивнул: — Хорошо. Пусть Лиза зайдет. Но сразу предупреди ее: никаких слез. Встречи у меня сегодня крайне серьезные.

Бутурлин с поклоном выскользнул за дверь, а я почувствовал, как по спине пробежал неприятный холодок. Нет, не потому, что уже понял, что да — пытается крутить он роман с дочкой моей любимой. А потому, что дочь моя, любимая… и сейчас войдет.

Признаться честно, я чертовски боялся этой встречи. Одно дело — ломать через колено вороватых министров, и совсем другое — смотреть в глаза тем, кто знал Петра-человека. Елизавета, его любимая Лизетка, его гордость, моя Полтава.

Она знала его настоящим. Отец открывался ей так, как не открывался никому в этой империи: показывал свое лицо, свои страхи, свою человеческую слабость. И если кто-то и мог заметить, что в глазах ее отца теперь смотрит на мир чужой, холодный и расчетливый разум — то это была она.

Почему я назвал ее «Полтавой»? Я и сам не сразу понял, откуда это слово всплыло в сознании при мысли о Елизавете. Пришлось порыться в чужой памяти, как в архиве. Точно. Декабрь 1709 года. День, когда Петр триумфально въезжал в Москву после разгрома шведов. Именно тогда ему донесли о рождении дочери. Грандиозная виктория и появление на свет этого золотоволосого чуда навсегда слились в голове старого императора в единый триумф.

Двери распахнулись.

— Papá! — во французский манер, с изящным ударением на последний слог, выдохнула влетевшая в комнату красавица.

Волна сладких, тяжелых французских духов ударила мне в нос. Елизавета бросилась на колени у кровати, порывисто обхватила мои ноги и прижалась к ним пылающей пухлой щекой. Золотые локоны рассыпались по моим коленям.

«Ох, змея…» — мелькнула мысль.

Внутренний трепет чужого тела я подавил жестким волевым усилием. Я сразу понял: эта не по годам развитая, дьявольски умная девица могла вить из настоящего Петра Великого веревки. Любое ее движение было безупречным театральным этюдом.

Я не стал суетиться. Словно программист, столкнувшийся со сбоем системы, я быстро обратился к «базам данных» прежнего владельца тела, пытаясь выудить нужный паттерн поведения. Как Петр вел себя с ней наедине? Ага. Нашел.

Моя рука медленно опустилась на ее голову. Я по-отечески, чуть неуклюже, стал гладить дочь, перебирая пальцами тяжелый, пышный шелк ее волос. Красивая девка. Невероятно красивая. Петр хотел сделать ее символом своей новой, европейской России. Учил языкам, натаскивал на этикет, готовил в жены французскому королю. Но там, в Версале, не срослось.

Спесивая Европа пока не считала Россию настолько великой державой, чтобы закрыть глаза на происхождение Елизаветы от портомои и кухарки Марты Скавронской — нынешней императрицы Екатерины, с которой они прижили дочь еще до венчания. Хотя и у Людовика, помнится, были весьма сомнительные детки.

— А я ведь не верила им, papá! — горячо зашептала она, поднимая на меня глаза, полные слез. — Когда этот злодей Меньшиков пришел ко мне и сказал, что ты при смерти, я не поверила! Но меня не пускали к тебе, держали взаперти… Я же правильно сказала, отец? Меншиков нынче злодей? Или нет?

Вот так, видимо, она и умела выживать. Ловила вовремя конъектуру.

— Несомненно, что злодей и вор и казнокрад… дурной человек, — усмехнулся я.

Я сидел на краю кровати, одетый в простой, но просторный шелковый халат. Та историческая одежда, которую мне полагалось носить — кюлоты, чулки, жесткие камзолы — сейчас вызывала не только брезгливость, но и откровенную физическую боль. Тело еще не оправилось. Как только приду в норму, прикажу принести знаменитый латаный мундир бомбардира. Никаких кружев и позументов. Только функциональность.

— Полно, Лиза. Полтава моя, будет, — ровным голосом сказал я, за плечи приподнимая девушку с колен.

Будь это моя родная кровинка из прошлой жизни, я бы, наверное, расклеился вмиг. Елизавета умела выдавать потрясающе точные, пронзительные эмоции именно в тот момент, когда они били в самое сердце. И я, зная историю, понимал: именно это феноменальное актерское чутье и звериная интуиция позволят ей выжить в мясорубке грядущих дворцовых переворотов, а потом и самой вырвать власть.

Она вдруг замерла. Схватила меня за руку.

— Батюшка… Прости матушку. Христовым Богом молю тебя, прости ее! — выдохнула Лиза, глядя на меня огромными, бездонными глазами, в которых плескался неподдельный страх за мать, наставившую Петру рога и едва не устроившую переворот.

Я смотрел в эти глаза долгие три секунды.

— Нет, — ледяным, отрезающим тоном произнес я. Точно печать на смертном приговоре поставил. — И всё, Лиза. Более уделять тебе времени не могу. Замуж нужно тебе. Не гоже девке простоволосьей бегать. Внуков роди мне!

— Но…

— Все, Елизавета. Работать мне нынче нужно, — жестко сказал я.

Сказав это, я недвусмысленно кивнул на дубовые двери.

Лиза побледнела. Она медленно попятилась спиной к выходу. Ее взгляд, только что полный дочернего обожания, теперь был цепким, сканирующим. Она всматривалась в меня, словно силясь распознать под маской отца кого-то чужого, пугающего, лишенного привычных уязвимостей. Ни слова не сказав, она исчезла за дверью.

Запах французских духов рассеялся. В воздухе запахло пороховой гарью, немытым телом и ружейным маслом.

В спальню, чеканя шаг, вошли бравые гвардейские офицеры. С ними, чуть сбоку, скользнул Ушаков — цепной пес Тайной канцелярии.

Я принципиально не стал звать сюда расфуфыренных генералов. Мне нужны были те, кто реально управляет солдатской массой. Командиры рот и батальонов. Те, кто ел с солдатами из одного котла, кого в полках знали в лицо, а не по портретам, и чьи приказы выполняли не за страх, а на рефлексах.

Да, есть генерал, которого я скоро призову. Но потому, что он не столько генерал, как инженер, хороший организатор и в целом, по тем сведениям, что у меня были, приятственный человек. Но с Минихом потом разговоры выстраивать буду.

Из высших же чинов, кому я мог доверять прямо сейчас, здесь был только Александр Румянцев. Идеальная фигура для моих целей. Буквально сегодня на рассвете он въехал в Петербург, вернувшись из сложнейшей дипломатической миссии в Стамбуле. У него было железное, стопроцентное алиби. Даже если бы Румянцев сильно захотел запятнать себя участием в заговоре Меньшикова, он физически не успел бы этого сделать. Его руки были чисты.

А еще его сын… мне же приписывали отцовство великого полководца будущего Петра Александровича Румянцева. Но, что-то я не нахожу в своей базе данных таких сведений.

Я окинул их тяжелым, оценивающим взглядом вошедших. Аудит в армии начался. Пока такой, не прямой.

— Господа офицеры, — тихо, но так, что зазвенело стекло в окнах, начал я. — Вы проливали кровь за Империю. А теперь посмотрите, как эту Империю продают за вашей спиной.

Шесть гвардейских майоров выстроились передо мной в шеренгу. Элита. Костяк полков. Они занимаются личным составом, они «отцы-командиры», а не те полковники и генералы, которые только числятся гвардейским командованием.

Воздух в небольшой спальне мгновенно стал спертым от запаха сукна, оружейной смазки и едва уловимого, кисловатого душка человеческого страха. Меня боялись, я это чувствовал.

— Разумеете ли вы, зачем я вызвал именно вас? — негромко, но так, что слова тяжелыми камнями упали в тишину, спросил я.