[де:КОНСТРУКТОР] Восток-5 (СИ) - Лиманский Александр - Страница 6

Он качнул дробовиком, небрежно, как качают тростью.

— Протокол безопасности номер семь. Ликвидация опасных элементов при угрозе захвата базы. Устав, параграф, печать, всё как положено. Не мешай работать, пенсионер.

Протокол безопасности номер семь.

Ликвидация.

Звучит красиво, бюрократично, стерильно. А выглядит как человек с дробовиком, который ходит по камерам и стреляет связанных зэков в грудь. Одного уже застрелил. Второго собирался. И протокол тут ни при чём, потому что протоколы не стреляют. Стреляют люди, которые прячут за протоколами свои собственные причины.

А причины у капитана были простые, как мышеловка. Гриша взял Гризли. Гризли начнёт говорить. Гризли назовёт имена. И капитану нужно было убрать всех, кто мог подтвердить эти имена, прежде чем Гриша доберётся до камер.

Кот был свидетелем. Мёртвый зэк на полу был свидетелем. Свидетели мешали капитану доживать до пенсии.

Всё это я просчитал за те полторы секунды, которые прошли между его ухмылкой и моментом, когда дробовик начал подниматься.

Ствол пошёл вверх, и я увидел, как палец капитана скользит к спусковому крючку, и мир замедлился, как замедляется всегда, когда тело переключается из режима «думать» в режим «жить».

Я упал на правое колено. Больное, люфтящее, с хрустящей втулкой, и боль прострелила бедро снизу вверх, как электрический разряд, но колено согнулось, и мой центр тяжести сместился на полметра вниз за ту долю секунды, которая решала всё.

Грохот. Вспышка. Картечь разнесла стену ровно там, где мгновение назад была моя голова. Бетонная крошка сыпанула по визору, по плечам, по спине, и осколок штукатурки чиркнул по уху «Трактора» горячим жалом, оставив тонкую борозду на синтетической коже.

Я оттолкнулся от пола и полетел вперёд, сокращая дистанцию. Пятнадцать метров до капитана, и каждый метр означал секунду, за которую он мог перезарядить, а я мог умереть.

Тело «Трактора» двигалось быстрее, чем я думал, разгон инженерного аватара на короткой дистанции впечатлял не скоростью, а массой, и полтора центнера мышечного каркаса, набирающие скорость в узком коридоре, выглядели примерно так же, как грузовик, выезжающий из тоннеля.

Три шага. Четыре. Труба пошла снизу вверх.

Удар пришёлся по стволу дробовика, и десять килограммов стальной трубы, разогнанные гидравликой «Трактора», встретили оружие с такой силой, что из точки контакта вылетел сноп искр, а дробовик вырвало из рук капитана с хрустом, похожим на треск ломающихся пальцев.

Оружие отлетело к стене, ударилось о решётку камеры и загрохотало по бетону, крутясь на полу, как бутылка в детской игре.

Капитан отшатнулся.

Лицо перекосило от боли в выбитых пальцах, но он был профессионалом, а профессионалы не останавливаются от боли. Правая рука, онемевшая, бесполезная, повисла вдоль тела.

Левая метнулась к поясу. Боевой нож с вибролезвием вышел из ножен с тонким, зудящим гулом, который наполнил коридор жужжанием разъярённой осы, и лезвие размылось по краям, вибрируя на частоте, от которой оно резало композитную броню как бумагу.

Капитан замахнулся. Широко, от плеча, целясь в шейный сустав «Трактора», туда, где сочленение шлема и нагрудника оставляло щель в полсантиметра, и вибронож прошёл бы через эту щель, как горячая игла через воск.

Он шагнул назад, перенося вес на заднюю ногу для удара.

Тяжёлый бронированный ботинок экзоскелета опустился на край лужи крови. Той самой крови, которая вытекла из пробитой груди зэка в первой камере и расползлась по полированному тюремному бетону тонким, скользким, блестящим слоем.

Кровь на полированном бетоне, все равно что машинное масло на кафеле.

Ботинок сорвался.

Я увидел это в замедленном режиме, кадр за кадром, как в учебном фильме по технике безопасности, который крутят новобранцам, и который никто никогда не воспринимает всерьёз, пока не увидит своими глазами.

Подошва поехала вперёд по кровавой плёнке. Ось баланса сместилась за точку невозврата. Руки взметнулись, и вибронож вылетел из пальцев, звякнув о решётку камеры. Ноги взлетели в воздух, и тело капитана, утяжелённое экзоскелетом, начало падать назад, туда, где за его спиной торчал распахнутый стальной щиток электрического распределителя с острым, как топор, краем дверцы.

Хруст.

Звук, который я слышал раньше только один раз, в Ливии, когда боец упал с бронетранспортёра и ударился затылком о край трала.

Сухой, тяжёлый звук ломающихся шейных позвонков. Звук, после которого не нужно щупать пульс, потому что итог записан в самом звуке.

Тело капитана сползло по стене. Голова завалилась набок под углом, который не предусмотрен человеческой анатомией. Глаза, маленькие, мясистые, злые, остекленели и уставились в мигающую лампу на потолке с выражением тупого удивления. Из приоткрытого рта вытекла тёмная струйка. Пальцы правой руки дёрнулись дважды, скребнув по бетону, и замерли.

Сирена снаружи выла, но стены гауптвахты глушили её до далёкого, почти уютного гудения, похожего на шум моря в раковине. Кровь капитана капала с края щитка на пол.

Кап. Кап. Кап.

Метроном, отсчитывающий время, которого у нас только что стало значительно меньше.

Я стоял с занесённой трубой. Дыхание хрипело через фильтры «Трактора». Пальцы сжимали брезентовую обмотку так, что она трещала. Я опустил трубу. Конец стукнул о бетон.

Я даже не ударил его.

Фид медленно опустил автомат. Визор поднят, лицо открыто, и на этом лице, обычно спокойном и расчётливом, как циферблат часов, не осталось ни кровинки.

— Твою мать… — голос его был сиплый, севший, голос человека, который понимает масштаб произошедшего быстрее, чем хотел бы. — Командир… мы только что грохнули старшего офицера СБ. Во время боевой тревоги.

— Технически, мы его не грохнули. Его грохнула кровь на скользком полу.

Но трибуналу, который будет рассматривать дело, эта техническая деталь покажется примерно такой же убедительной, как «он сам упал на нож» в протоколе допроса.

Док вошёл в коридор последним. Протиснулся мимо Киры, подошёл к телу, присел на корточки. Фонарик из нагрудного кармана щёлкнул, луч ударил в остекленевший зрачок капитана. Пальцы легли на сонную артерию, привычно, профессионально, хотя результат был очевиден по углу, под которым голова лежала на плече.

Док поднял голову. Посмотрел на меня. Качнул головой:

— Готов. Шейный отдел в труху.

Он выключил фонарик. Убрал его в карман. Поднялся и озвучил очевидное:

— Трибуналу мы хрен докажем, что он сам поскользнулся. Нас расстреляют у ближайшей стенки.

Глава 3

Мёртвый капитан смотрел в потолок, и в его остекленевших глазах отражалась мигающая лампа, как маленький холодный маяк, посылающий сигнал тому, кто уже не ответит.

Я наклонился к его телу.

Сервоприводы в пояснице скрипнули, и правое колено прострелило болью, напоминая о себе с настойчивостью кредитора, которому давно задолжали. Пальцы левой руки нашли тактический карабин на поясе мертвеца, дёрнули, и металлическое кольцо с ключами оторвалось от крепления вместе с куском подкладки.

Связка звякнула в ладони, тяжёлая, увесистая, ключей восемь, каждый промаркирован номером камеры. Рядом с карабином, в нагрудном кармашке экзоскелета, нашлась магнитная ключ-карта, заляпанная кровью, которая ещё не успела подсохнуть.

Я выпрямился и подошёл к решётке камеры, за которой стоял Васька Кот.

Тощий аватар вжимался в прутья с той отчаянной силой, с которой вжимаются в стену за секунду до расстрела. Мелкий, жилистый, с острыми скулами и глазами, в которых ужас медленно отступал, уступая место чему-то похожему на надежду. Или на её судорогу перед смертью. Серая роба заключённого висела на нём, как мешок на вешалке, и было видно, что его не кормили нормально уже давно.

Я приложил карту к считывателю. Писк. Индикатор моргнул зелёным. Решётка дрогнула и поехала в сторону с тяжёлым лязгом, от которого Кот вздрогнул всем телом, хотя этот лязг означал свободу, а не пулю.