История Кузькиной матери (СИ) - Брай Марьяна - Страница 42

 Внутри на белоснежной фарфоровой тарелочке лежали четыре тонко нарезанных ломтика нашего рулета. Алёна действительно постаралась! Белизна посуды идеально подчеркивала янтарный, слегка карамельный цвет сладости.

 От рулета исходил лёгкий пряный аромат корицы и свежих яблок, обещающий истинное наслаждение. Елизавета Глебовна наклонилась поближе, ее глаза широко раскрылись. Кажется, она даже на секунду забыла о своей чопорности, полностью поглощённая этим зрелищем.

Хозяйка этой великолепной комнаты взяла маленькую серебряную вилочку, которая рядом с тонкими пальцами казалась совсем игрушечной, и осторожно, почти с благоговением отделила крошечный кусочек от моего угощения. Когда тот коснулся языка, она на мгновение замерла. А потом её глаза медленно закрылись. Не от разочарования, нет. Это было движение человека, который полностью отдается ощущению, ловит каждую нотку вкуса. Уголки губ женщины, до этого строго сжатые, едва заметно дрогнули, складываясь в тень блаженной улыбки.

Она сделала ещё один маленький укус, потом ещё, и только доев этот крошечный ломтик, открыла глаза. Взгляд её был полон неподдельного, почти детского восторга.

– Боже… милая моя… что это? – её голос звучал тихо, почти шептал. – Это не похоже ни на что ранее мною испробованное. Здесь и кислинка, и сладость, и эта пряность… И эта форма десерта…

Она аккуратно положила вилочку на тарелку и подняла на меня взгляд. И в нём уже было не одно лишь гастрономическое любопытство. Я наблюдала появление чего-то иного: глубокого, серьёзного, почти пронзительного уважения.

– Присядьте, Алла Кузьминична, – сказала она совсем другим тоном, властным и одновременно тёплым. – Нет, не на краешек. Сядьте удобно.

Я подчинилась. Она помолчала с минуту, глядя на меня в упор, словно заново оценивая.

– Знаете, я ведь всё знаю, – наконец произнесла она. – Мне писали в Петербург. Писали о том, в каком положении вы оказались. Как вас пытались выжить из собственного дома, как эти… люди… хотели оставить вас ни с чем. И даже хуже. Я тогда изменила все планы и уже готова была мчаться сюда. Но пришло известие, что всё разрешилось.

Я кивнула, не зная, что ответить.

– Да, мы смогли справиться сами. Теперь всё спокойно, жизнь налаживается. Кузьма во всём помогает.

Елизавета Глебовна печально качнула головой, но в глазах её горел огонь.

– Я поражена, милая моя. Искренне поражена. Вашей силой. Вашим характером. Мы не были близко знакомы ранее. Но я видела вас и видела в вас девочку. Я прожила долгую жизнь, была знакома со многими женщинами – сильными, хитрыми, красивыми, взбалмошными. Но я думала, что никогда в жизни не увижу женщину, подобную вам. То, что вы пережили… И то, что вы пришли сюда сегодня вот так: с высоко поднятой головой, со смелой улыбкой и с этим невероятным рулетом… Для меня это большая, большая честь, – она наклонилась ко мне, подчёркивая свои слова, и накрыла мою руку своей. Пальцы были тонкими и прохладными, но хватка уверенной и сильной. – Алла Кузьминична, я хочу, чтобы вы знали. Вы можете на меня рассчитывать. Во всём. Любое слово, сказанное против вас в этом доме или за его пределами, будет воспринято как слово, сказанное против меня.

Внутри у меня что-то дрогнуло. Это было не просто предложение помощи. Это было признание, негласная коронация, о которой я и мечтать не могла. Я обрела союзника. Возможно, самого сильного из всех присутствующих в этом зале.

Слова хозяйки бала были не просто обещанием. Они звучали клятвой, скреплённой этим удивительным яблочным рулетом и моим собственным, пережитым на грани отчаяния упорством. Когда мы поднялись, чтобы выйти из уютной тайной комнаты обратно в шумный зал, я почувствовала себя так, словно надела невидимую броню.

Мы вышли из тишины книжных полок в гул голосов, звон бокалов и свет сотен свечей. Елизавета Глебовна не отпускала моей руки, и её присутствие рядом было ощутимее любого телохранителя. Она на мгновение остановилась, окинула зал хозяйским взглядом. И на её губах появилась хищная, едва заметная усмешка.

– А теперь, милая моя, – проговорила она так, чтобы слышала только я, – не пойти ли нам напрямую к нашим великолепным сплетницам? Вы думаете, я не в курсе последних сплетен? Напрасно, душа моя, я о-очень их люблю. Я уверена, что нас в эти минуты обсуждают все. Но интереснее всего, наверное, сейчас этим двум дамам.

Мой взгляд метнулся в тот угол, где мы оставили матушку Василия и мою сестру. Василия рядом с ними не было. Он, видимо, был занят другими гостями. А эти двое стояли, тесно прижавшись друг к другу. Судя по напряженным позам и тому, как они перешёптывались, глядя в нашу сторону, Елизавета Глебовна была абсолютно права.

Я почувствовала, как мои губы расползаются в улыбке. Она была не вежливая, не светская – улыбка хищника, который видит свою цель. Я растянула её как можно шире, предвкушая момент. А моя новая могущественная соратница словно прочитала мои мысли. Будто почувствовала, что мне сейчас не требуется словесная поддержка. Она сделала точь-в-точь то же, что и Василий, когда мы только вошли в этот зал.

Ее сухая, но сильная ладонь, лежавшая поверх моего предплечья, прижала мою руку плотнее к талии. Это был жест собственничества. Жест защиты. Жест, который без слов говорил всем вокруг: «Она со мной. Попробуйте тронуть.».

Мы шли неспешно, но неотвратимо, как ледокол, ломающий лёд. Гости расступались, разговоры стихали, головы поворачивались в нашу сторону. А я смотрела только вперёд, на два застывших лица.

Сейчас на них проступали противоречивые мысли и эмоции. Матушка Василия, только что строившая недовольно кислую мину, при нашем появлении снова побагровела. Анастасия же бледнела в предчувствии надвигающихся неприятностей. И от этого глаза её панически перебегали от спутницы на нас. В моей жизни и работе такое я видела часто и называла «недержанием лица». Они смотрели на нас. А мы смотрели на них. Представление начиналось.

Елизавета Глебовна под руку со мной подошла к нашим противницам с такой изящной грацией, словно скользила по паркету. Она чуть склонила голову, тепло улыбнувшись Марии Петровне, что было сродни улыбке удава, собирающегося пообедать. Не злобной, но полной такого внутреннего превосходства, что стало не по себе.

Матушка Василия, казалось, даже не успела заметить эту улыбку. Её взгляд был прикован ко мне. Я знаю, что она думала. Она видела ту девушку, которая когда-то приехала с её подругой: испуганную, потерянную, готовую вот-вот сломаться. А теперь перед ней стояла я в свете сотен свечей, с самой хозяйкой дома под ручку. И Мария Петровна понимала: в этой войне, которая, как до сих пор казалось, была уже выиграна, она проиграет. А её сыну… её сыну, если я захочу, придётся… Ох, как непросто вырываться из этих вот моих лапок, – мелькнула ехидная мысль.

– Мария Петровна, душа моя, как же вы прекрасно выглядите! – голос Елизаветы Глебовны журчал, как ручей, но в нём слышались ледяные ноты. – И ваши дети, особенно Василий… Как можно было бросить Петербург с его сиянием, балами, удобством, великолепным обществом! А он выбрал жить с вами, помогать вам, поддерживать вас.

– Да, он проявил ко всем нам великодушие, именно этому мы и учим своих детей, – не особо понимая, на что намекает хозяйка дома, ответила Мария Петровна.

– И вы решили, что раз уж он так расстарался, то нужно завладеть ситуацией полностью? – не дождалась ответа пожилая дама. Затем с циничной ухмылкой осмотрелась и добавила: – Молодой человек обещал мне обязательно подарить танец!

– Конечно, конечно, Елизавета Глебовна! Он восхищается вами! – словно подбирая слова, проговорила Мария Петровна, нервно теребя кружевной платок. Её лицо пошло красно-белыми пятнами.

А потом Елизавета Глебовна повернулась к Анастасии. Снисходительным, полным лёгкой скуки взглядом оглядела её от макушки до кончиков башмаков.

– И так… это у нас значит… – протянула она, и Анастасия, попавшая под этот замораживающий взор, моментально сникла.