Волк в овчарне (СИ) - Мах Макс - Страница 1

Макс Мах

Волк в овчарне

(Гарри Поттер – детская версия)

Глава 1

Эрвин Грин по прозвищу Стилет не был монстром. Иногда он, правда, вел себя, как чудовище, но, в целом, Эрвин был всего лишь тем, кем он был: наемником и немного военным преступником. Так уж сложилась его жизнь, такова оказалась его судьба. Одна ошибка потянула за собой другую, а та следующую, и, в конце концов, получилось, как в поговорке: «коготок увяз — всей птичке пропасть». Сначала был спецназ ВДВ и Афган[1], потом с какого-то перепугу его занесло в Иностранный Легион[2], и все, собственно. Дальше ему было просто «не остановиться и не сменить ноги»[3]. Наемники редко могут остановиться и оглянуться. Пока позволяет здоровье и за эту работу платят хорошие деньги, никто никуда не уходит. И Эдик Гринев, ставший за бугром Эрвином Грином, не исключение. Когда-то, еще в советские времена, в фильме «Офицеры» один из героев сказал про себя, что есть, мол, такая профессия – родину защищать. Ну, а профессией Стилета была война со всеми ее ужасами и мерзостями. У Эрвина Грина ведь в послужном списке значились не только успешные рейды, кровавые расправы и блистательные операции. Полтора десятка ранений тоже, увы, входили в условия заключенных им когда-то контрактов. Неуязвимых солдат в спецназе нет и никогда не было. Уцелеть и не стать инвалидом – это удача, а боль, страх и помойки полевых госпиталей — это всего лишь издержки профессии, как и долгие переходы через джунгли и горы, через жаркие пески или малярийные болота. И все бы ничего, но нанимают диких гусей, по большей части, подонки, и задачи перед ними ставят соответствующие. Не каратели, конечно, - не приведи господь, - но операции против повстанцев, в особенности, если речь идет об Африке, мало чем отличаются от карательных экспедиций. Поучаствовал в одной такой, и вот ты уже военный преступник. А если в двух или трех? То-то и оно. И сам не думал, не гадал, а уже числишься в розыскных листах. Так это, на самом деле, и происходит, но, когда приходит понимание, оказывается, что поезд ушел, и ты по уши в дерьме. И, наверное, закономерно, что кончил Эрвин плохо. Был ранен в бою, брошен «соратниками» и, оставшись в одиночестве, долго и скверно умирал от полученных ран, забившись в зловонный отстойник канализационного коллектора. Мерзкое место, чтобы умереть, но Грин заслужил все испытанные перед концом страдания, хотя сам, разумеется, с этим никогда бы не согласился. Он не воспринимал случившееся с ним, как месть небес или воздаяние, поскольку не верил в то, что Добро всегда побеждает Зло, слишком много он видел в своей жизни примеров обратного. Раскаяние же претило Эрвину, поскольку ему была непонятна сама концепция покаяния и искупления, и он никогда не испытывал угрызений совести или чувства сожаления. И умер, как жил, оставаясь в душе все тем же монстром и подонком.

Тем более, удивительным оказалось для него пробуждение в незнакомом месте, в чужом теле и в крайне неприятной, хотя и до боли знакомой ситуации. Будучи отпетым материалистом, Эрвин не верил в загробную жизнь, хотя иногда и задумывался о возможности реинкарнации. Было любопытно, «посчитает» ли Сансара[4], что его грехи достойны того, чтобы переродиться шакалом или навозным жуком. Однако то, что с ним случилось, наверняка не было ни посмертным воздаянием, как его понимает церковь, ни результатом перерождения. Скорее это следовало считать переселением душ, но имелся нюанс. Его душа явно поменяла одно тело на другое, но при этом вынуждена была слиться, по крайней мере, на время с душой, обитавшей в этом теле прежде. Впрочем, ситуация изменилась достаточно быстро. Собственное сознание Эрвина осталось при нем, а вот сознание того, кому с рождения принадлежало это тело, выбили из него уже в присутствии нового хозяина.

Итак, Эрвин умер. Во всяком случае, в очередной раз потерял сознание и очнулся от боли и ужаса. Ужас, как он догадался несколько позже, принадлежал тому самому парню, которого уже в присутствии Эрвина неизвестные злодеи забили ногами насмерть. Так что боль, которую перестал чувствовать покойник, теперь целиком и полностью принадлежала новому хозяину тела. От нее он и отключился.

В себя пришел только через двое суток, - во всяком случае, так сказал ему санитар, - и место, где он очнулся, Эрвину решительно не понравилось. Это была больничная палата, но больница, — вот в чем дело, - явно принадлежала гребаному Третьему Миру. Впрочем, негров вокруг не наблюдалось от слова «совсем». На доброй дюжине железных кроватей, расставленных рядами в довольно большой, но порядком обветшавшей комнате со сводчатым потолком, лежали, - стонали, матерились, пердели и кашляли, - сплошные русаки. Говорили они по-русски, но на каком-то незнакомом Эрику диалекте. Собственно, о странном говоре больных и персонала он задумался несколько позже. Сначала ему пришлось сделать над собой усилие, чтобы удержаться в сознании, изучить, хотя бы поверхностно, окружающий его «ландшафт» и обдумать в первом приближении ту жопу, в которую он угодил на этот раз. Честно сказать, думалось с трудом. Мысли путались, и в тот первый раз он ни в чем толком не разобрался. Сообразил только, что жив, но страшно избит, попил воды, поданной каким-то доброхотом, и тут же впал в беспамятство. В следующие четыре дня он приходил в себя еще, как минимум, три раза, и постепенно в его голове сложилась примерная картина происходящего с ним бреда.

Прежде всего, это было не его тело, и значит идея, мелькнувшая у него в голове в момент перехода из «смерти Там» в «жизнь Здесь», оказалась верной. Паренька, а он был лет на тридцать моложе Эрвина, действительно забили насмерть, и он «ушел», оставив в наследство Эрвину имя, знание языка, вернее, трех языков, и некоторые умения, которые еще следовало изучить. Язык, на котором здесь говорили, был похож на какую-нибудь поморскую гово́рю[5], - видел Эрвин когда-то документальный фильм о вологодских поморах, - но был разбавлен большим количеством старославянских архаизмов и заимствований из германских языков. Во всяком случае, в нем явно «потоптались» немцы, шведы и кто-то еще, кого он сходу не опознал.

Почившего в бозе паренька, а значит, теперь и самого Эрвина, звали Алексеем, а фамилия у него была Устюжанин. И это все, что было известно об этом несчастном. Эрвин даже своего точного возраста не знал, - вернее, не помнил, - не говоря уже о родителях и прочих родственниках. Определенно было известно лишь следующее. Алёкса Устяжан, - и откуда бы взяться такой форме имени? - знал три языка, причем его русский не смешивался с родным языком Эрвина, существуя как бы параллельно. Еще парень хорошо знал немецкий язык, но читал на нем скверно, и довольно свободно изъяснялся на польском, с трудом разбирая при этом даже печатный текст. Английский и французский языки принадлежали лично Эрвину, и получалось, что он нынешний знает пять языков, если считать русский язык за один, или даже шесть, если считать за два. Жил Алексей, однако, не в России, а в какой-то Гардарике, но ни о географии, ни об истории этого государства Эрвин ничего не знал. Было неизвестно так же, есть ли у него какое-нибудь постоянное место жительства, близкие или дальние родственники, друзья или, на худой конец, знакомые. В больнице для бедных, в которой оказался избитый до «полусмерти» Алёкса Устяжан, никто ничего про него не знал, даже его имени, пока он сам его не вспомнил. Однако из рапорта околоточного, любезно предоставленного ему милосердной сестрой, следовало, что били Устюжанина местные бандиты и, скорее всего, за дело, потому что просто так такие вещи не делаются. Чужака могли просто поставить на перо или избить, но забить насмерть – это было похоже на казнь, а не на обычное хулиганство. Наверное, поэтому, один из работавших в больнице санитаров, Акинфий, посоветовал Эрвину, как можно быстрее, покинуть Торговую сторону Хольмгарда[6] и уйти куда-нибудь за реку, а еще лучше, вообще, покинуть столицу.