Васильки для попаданки (СИ) - Иконникова Ольга - Страница 34

— Тебе следовало посоветоваться с нами, дорогая! — вздыхала матушка. — Мы, женщины, не должны принимать такие серьезные решения самостоятельно.

— Боюсь, Даниэла, теперь тебе уже нельзя рассчитывать на хорошую партию, — вторила ей тетушка. — Девицу со скандальной репутацией никто не захочет видеть своей женой.

Мне пришлось запереться в своей комнате, чтобы эти разговоры не свели меня с ума еще до заседания суда. Но они продолжились и на следующее утро.

— Ты должна признать свою вину, Дани, и воззвать к милосердию господина судьи! — сказала Барбара.

— Именно так! — поддержал ее барон. — И я сделаю заявление, что всё то, что ты сделала, ты сделала по своей девичьей неразумности, будучи в расстроенных чувствах из-за разрыва помолвки с графо Ла-Гийоном.

— Не вздумайте этого делать, папенька! — воскликнула я. — Я уже продумала линию защиты, и ваше вмешательство может всё испортить!

Он посмотрел на меня, нахмурившись, но ничего не сказал. А вот тетушка промолчать не смогла.

— А я вам говорила! — она перевела взгляд с сестры на зятя. — Не нужно было вовсе отправлять Даниэлу в Сорону! Девицам вполне достаточно домашнего образования, а все эти академии идут им только во вред!

Наверняка теперь Лозены были с ней в этом согласны. Я же только фыркнула в ответ на ее слова и удалилась к себе, чтобы еще раз повторить ту речь, которую я намеревалась сказать в зале суда.

Я предпочла бы отправиться на заседание в одиночестве, но Лозены заявили, что они уже довольно свободы мне давали и ничего хорошего из этого не получилось. А потом сейчас они хотят убедиться, что я не наделаю еще больших глупостей. Так что в экипаж мы сели все вместе.

А поскольку Барбара всё никак не могла определиться с выбором шляпки, то мы выехали позже, чем следовало, и едва не опоздали к началу заседания.

Я вбежала в зал, запыхавшись, назвалась секретарю, и он указал мне на скамью, которая была отведена для ответчика.

— Будет ли у вас адвокат, мадемуазель Лозен? — спросил он.

Когда я покачала головой, то услышала его неодобрительный возглас. Наверно, он тоже считал, что особы женского пола не способны сказать ничего разумного.

Я едва успела добраться до своего места и опуститься на скамью, как в зал вошел судья в кудрявом белоснежном парике. И мне снова пришлось встать.

— Слушается дело о нарушении закона герцогства Данвиль в части перевода земель из одной категории в другую. Ответчик — мадемуазель Даниэла Лозен, дочь барона Гюстава Лозена, владелица поместья Мансфилд.

Я чувствовала обращенные на меня со всех сторон взгляды. Щеки мои пылали, а сердце бешено колотилось.

Я не смотрела по сторонам. Боялась, что Колдуэлл может увидеть в моем взгляде неуверенность. Я и в самом деле чувствовала себя не так бодро, как накануне.

Но сейчас, когда назовут истца, мне нужно будет хотя бы обернуться в ту сторону, где находилась скамья истца. Рядом с моим противником наверняка сидит адвокат, и именно с ним мне и придется вступить в словесную дуэль.

— Истцом выступает его сиятельство граф Эмиль Ла-Гийон.

Что? Мне показалось, что я ослышалась. Ла-Гийон? Не Колдуэлл?

Я посмотрела туда, куда смотрел сейчас судья, и увидела непроницаемое лицо моего бывшего жениха. Мы встретились с Ла-Гийоном взглядами, и я поняла, что он не сомневался в своей победе.

И вся та линия защиты, которую я так старательно выстраивала эти два дня, тут же рухнула. Я готовилась к схватке не с тем противником! И это оказало на меня такое деморализующее воздействие, что у меня выступили слёзы на глазах и задрожали руки.

Теперь козыри были уже не у меня, а у моего противника. Он был осведомлен о моих делах гораздо больше, чем Колдуэлл. И у него была Луиза! Луиза, которая слишком хорошо знала о том, что я сделала. И одного ее свидетельства будет достаточно, чтобы у меня отобрали не только ту землю, которая находилась перед особняком, но и ту, что была в лесу.

У меня отберут Мансфилд — теперь я в этом уже не сомневалась.

Я была так ошарашена этим, что на некоторое время полностью потеряла способность воспринимать действительность. И только когда я увидела, что Ла-Гийон встал, дабы проследовать на место дачи показаний, я заставила себя сосредоточиться. Если я собиралась бороться за Мансфилд, то мне нужно внимательно выслушать то, что он будет говорить.

Он встал на указанное секретарем место и обратил свой взгляд на меня. Его лицо было полно какой-то тихой грусти, которая показалась мне в этих обстоятельствах более чем странной. Впрочем, после его слов всё прояснилось.

— Уважаемый господин судья, надеюсь, вы позволите мне небольшую ремарку? Мнее хотелось бы сказать о том, что мне жаль, что в данном деле приходится выступать против мадемуазель Лозен — девушки, которую я искренне уважаю. Но, будучи законопослушным гражданином, я счел невозможным умолчать о том нарушении законодательства, о котором мне стало известно. И я надеюсь, что мадемуазель меня простит. Поверьте, я не пытаюсь извлечь из этого дела никакой личной выгоды!

Он решил разыграть перед публикой роль поборника справедливости. И ведь наверняка его выступление уже произвело на кого-то сильно впечатление. И я уже представила, как в вечерней газете напишут о том, что во время заседания он пустил слезу, чем растрогал собравшихся здесь дам.

Но его слова о том, что он не пытается извлечь никакой личной выгоды, нужно будет запомнить. И повторить их вслух перед тем, как суд удалится для вынесения решения.

— Ваше сиятельство! — обратился к нему судья. — Впредь постарайтесь воздерживаться от подобных пространных и не имеющих прямого отношения к делу речей! Просто изложите коротко и ясно суть вашего обвинения.

— Простите, ваша честь! — чуть поклонился ему Ла-Гийон. — Мое обвинение основано на том, что мадемуазель Лозен, будучи хозяйкой поместья Мансфилд, нарушила закон нашего герцогства об использовании земель. Этот закон запрещает распахивать луга без соответствующего разрешения герцога Данвиль. А именно это и сделала мадемуазель Лозен.

Собравшуюся в зале публику привлекло сюда наверняка только то, что обвиняемой была девушка из весьма уважаемого в Ридинге семейства. Вряд ли судьба самих земель волновала тут хоть кого-то, кроме меня и графа. Всем было любопытно понаблюдать за тем, как я буду держаться во время суда.

Ведь особую пикантность ситуации придавал тот факт, что Ла-Гийон был моим бывшим женихом. И о нашем противостоянии в этом зале потом можно будет с удовольствием посплетничать в светских салонах.

— Что именно сделала мадемуазель, ваше сиятельство?

— Она распахала огромный и очень красивый луг, что находится прямо перед главным зданием ее поместья, и засеяла его пшеницей.

Я ждала продолжения. Ведь помимо этого луга, мы распахали и еще два, которые находились в лесу. Более того, на тех лугах мы уже даже собрали и продали урожай. Но граф не продолжил. А значит, хотя бы об этом он не знал. Или приберег этот факт для последующих выступлений.

— И чего же вы требуете, ваше сиятельство? — спросил его судья.

Он задал тот самый вопрос, который я хотела задать и сама.

— Мне искренне жаль, что столь красивая территория, которая прежде восхищала всех местных жителей и гостей тех мест, оказалась превращена в обычное поле! А ведь именно этого и пытался избежать герцог Данвиль, когда вводил в действие свой закон! Он желал, чтобы наше герцогство было самым красивым в Илларии! И мне не нужно ничего сверх того, что предусматривает закон. А он четко гласит, что земля, которая использована не по назначению, изымается у ее владельца и может быть передана тому, кто об этом нарушении сообщил. И если, ваша честь, вы передадите эту землю мне, я обязуюсь вернуть ее в первоначальное состояние, устранив все последствия пагубного воздействия.

Похоже, его слова об отсутствии личной выгоды были всего лишь словами.