Доченька от бывшего. Нарисую новую жизнь (СИ) - Вишневская Виктория - Страница 15

— На работе пока не смогу появиться…

— Забей. Выйдешь, как сможешь.

Я киваю.

— Хорошо. Ещё раз спасибо, — никак не развиваю тему. Желаю, чтобы он побыстрее ушёл. Мне надо малютку покормить, которая уже причмокивает и лезет ладошками мне под кофту.

— Поправляйся, — отвечает сухо, отворачиваясь.

— Спасибо, — отвечаю его же тоном. Отвлекаюсь на дочку. И когда Гордей оказывается в коридоре, кричу: — Прикрой дверь, пожалуйста. Без щелчка. Чтобы потом я не бегала и не открывала Васе.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍— Постараюсь.

Пара минут — и всё.

В квартире воцаряется тишина.

Ушёл…

Недолго думая, расстёгиваю пуговицы кофты. Отодвигаю чашечку лифа, сделанного специально для кормления. И даю малышке припасть ротиком к груди.

Тут же успокаиваюсь, отгородившись от пережитых эмоций.

Как же страшно было давать тебя, солнышко, ему на руки…

Качаю малышку на своих руках, прикрыв глаза.

Рядом с ней меня ничего не волнует.

Главное, чтобы с ней всё было хорошо…

Улыбаюсь, глядя на её полузакрытые глазки и довольный вид.

— Ты у меня шарф в машине забыла.

Резко вскидываю взгляд, боковым зрением замечая фигуру в дверном проёме.

Там стоит Волков. С моим шарфом в руках. А его взгляд молниеносно летит на Сонечку и мою грудь.

Гордей

Напряженно смотрю на Соню. Она делает это в ответ, разглядывая меня своими огромными серыми глазами, как и у мамы. На пару секунд расслабляется, улыбаясь, но, когда видит моё непрошибаемое лицо, становится такой же недоступной и скованной.

С детьми у меня туго.

Нет, я их люблю, но… боюсь привязаться.

А это плохо. То же самое, что подписать себе смертный приговор.

Поэтому с Соней пытаюсь даже не говорить. А это тяжело. Она такая милая, что хочется погладить её по светлой головке, прижать к себе пухлой щёчкой. Она ещё хочет кушать, поэтому слюней полный рот и посасывает воздух.

Какая-то пара минут — и я уже очарован этой крошкой.

И как только появляется возможность — не спорю с Настей и ухожу.

Меня удовлетворило то, что я увидел.

Она живёт хорошо. С таким-то братом — и понятно. Но не в этом дело.

Квартира у неё уютная, светлая. Сразу видно, где этот маленький дизайнер приложил свою руку.

У неё на стенах написан букет розовых роз. Расставлены безделушки по местам. Не абы как, а красиво. Увидел только одну комнату. Уверен, вторая не хуже. Там, видимо, спальня с её женишком.

У неё всё хорошо, и я должен быть спокоен.

Но вместо этого, стиснув челюсти, вылетаю из квартиры. В гневе.

Всё это — принадлежит не мне.

И это бесит. Вызывает желание кого-нибудь убить.

И чтобы этого не сделать — сажусь в машину, завожу мотор. Хочу тронуться с места, но взгляд касается пассажирского сиденья. И розового шарфа, свисающего на коробку передач.

Вот же растяпа, забыла его.

Хватаю шарф и быстро выхожу из салона, помня, что дверь у неё открыта.

Поднимаюсь на первый этаж и прямо перед дверью словно задерживаю дыхание. Квартира пропитана запахом Насти, детского приятного порошка и чем-то ещё. Сложно сказать.

Перешагиваю порог, разуваюсь и прохожу в гостиную.

— Ты у меня шарф в машине забыла, — поднимаю его в воздух, как доказательство.

И столбенею.

Я не вовремя.

Настя, сидя на диване с обнажённой грудью, кормит малышку.

И, млять, это лучшее, что я видел в жизни.

Залипаю. Как ненормальный.

Настя дёргается, отчего грудь качается, и Соня выпускает её изо рта. Набухшая горошина с белой жидкостью мелькает перед глазами.

Сглатываю.

И оторваться от этого вида не могу.

— Гордей! — Покровская повышает голос, и он действует для меня как отрезвляющая оплеуха. А мне ни хрена не стыдно, кроме того, я не убегаю, когда меня ловят с поличным за рассматриванием женской груди. — Ты…

Сонечка от испуга начинает плакать, и я уже хмурюсь. Напугали ребёнка. Из-за меня.

— Я оставлю шарф на тумбочке, — хрипло говорю, сам от себя не ожидая. Отворачиваюсь, хотя разглядывал бы Настю ещё много времени.

А она испугалась. Глаза не видел, а вот тон всё выдал.

Ухожу, кинув шарф на тумбочку в коридоре. Снова сигаю из квартиры и валю от этого места куда подальше.

Приезжаю домой. Возбуждённый, взбудораженный.

Капец, как меня торкнула эта сцена.

И дело даже не в самой груди. А потому, что это Настя. Её ребёнок.

Меня прёт от этой связи, пропитанной нежностью.

И сейчас, сидя за барной стойкой и вливая в себя воду, понимаю, что схожу с ума.

На плечи неожиданно падают женские ладони.

Стискиваю зубы.

Млять, Катя.

— Ты сегодня рано. Что-то случилось?

Не могу её терпеть в последнее время, но оборачиваюсь на барном стуле, чуть не сбивая её коленями. Она вовремя отпрыгивает, но ненадолго. Хватаю её за запястье, притягиваю к себе, зажимая между ног.

Грубо, не заботясь о её комфорте, хватаю за шею. Заставляю её наклонить голову и вгрызаюсь в её шею.

Надо выпустить пар. Срочно.

Руки не слушаются, тянут за пояс халата.

— Ты сегодня такой… дикий, — говорит с придыханием. — Это из-за воздержания?

Усмехаюсь ей в кожу. Ещё бы месяц к ней не притрагивался, если бы не Покровская.

Осыпаю кожу поцелуями без особого восторга. Хватаю за зад, исследую бёдра.

Меня не интересует, получит ли удовольствие она. Но долбить насухую не приносит наслаждения. Можно и кулаком воспользоваться.

Всё делаю, как и всегда.

Но нужного эффекта это не приносит.

Разворачиваю жену к себе спиной. Спрыгиваю со стула, подвожу нас к дивану. Надавливаю ей на спину, заставляя нагнуться.

Осталось только войти и забыть про Настю на несколько минут.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍Но брезгливо морщусь от самого себя.

Возбудился от того, как девушка кормит грудью ребёнка.

Идиот.

Делаю шаг назад, застёгиваю ширинку, до которой добралась Катя. И ничего не говоря, направляюсь в свою спальню под недоумевающие возгласы жены.

— Вот скажи мне, зачем тебе вообще нужна была эта работа? — цедит сквозь зубы брат, рассматривая мою вполне здоровую лодыжку. Сегодня уже наступаю на неё и потихоньку хожу. Несильно — потом начинает ныть.

Закатываю глаза.

— Братик, какой ты зануда, — говорю честно. — Чего тебе дома не сидится, и ты тут?

— Надо же мне кому-то люлей вставить, — выпрямляясь, скрещивает руки на груди. Мимо пробегает Огонёк — мой племянник и сын Игоря. Чуть не сшибает отца с ног. Он шипит и недовольно под нос шепчет: — А то за день Лев мне уже надавал. Надо же отыграться на тебе.

— Отыгрался? Всё, хватит возмущаться. А работа… Нужна была. Я без дела сидеть не могу.

— Все нормальные мамы сидят в декрете!

— Пусть! А я хочу работать! Хотя бы заниматься своим хобби!

— Рисуй! — негодует он, указывая на вторую комнату. — У тебя целая комната для твоего творчества! Нужна тебе эта школа?

— Нужна, — бубню себе под нос. Мне нужны люди! Общение! — Там повысилась аренда, поэтому я и решила подзаработать. Всё? Вопрос закрыт?

— Закрыт. Но с твоей ногой ничего не решено. Мы едем в больницу.

Опять? Нет-нет-нет! Отказываюсь!

— Зачем? Я там уже была.

— И что сказали? — выгибает бровь и говорит так, будто вот-вот поймает меня на горячей лжи.

— Ничего серьёзного.

— Ага, ничего серьёзного, а потом ампутируют.

— Игорь…

— Поедем, — наезжает на меня, уперев руки в бока.

Смотрю за его спину, где сейчас на ковре Вася играется с Мишей и Соней, и прошу у неё помощи. Она только улыбается и качает головой, как бы намекая, что это бесполезно. И ведь я сама это понимаю…