Вся правда о Снежной Королеве - Рождественская Марина - Страница 2

Его рывком втащили внутрь.

– Нет! Остановитесь! Возьмите меня! – закричала Марта.

Её голос, полный паники, расколол морозную ночь. Но вокруг было тихо: во дворе ещё запускали салюты, смех и веселье неслись с площадки. Никто их не видел.

И тогда раздался голос. Холодный, лишённый эмоций, будто говорившей женщине было всё равно.

– Обойди машину и садись внутрь. Тогда я отпущу мальчишку.

Марта на секунду замерла. Это было бессмысленно, но голос прозвучал так, что ей даже в голову не пришло ослушаться. Она сделала шаг, потом ещё. Ветер подхватил её светлую прядь из-под шапочки.

Как только её рука коснулась дверной ручки, Никита с криком вылетел из машины, упав в рыхлый снег. Он вскочил на ноги, но только лишь успел увидеть, как двери захлопнулись, и машина, не издав ни звука, рванула с места.

Никита не видел фар, не слышал шума мотора. Машина словно взлетела, растворившись в небе, как будто её никогда и не было.

– Марта! – закричал он, рухнув на колени в снег.

Он плакал, бил кулаками по земле, но его голос терялся в безразличной ночной тишине. Только снег мягко падал с неба, покрывая его слёзы.

Родители нашли его не сразу. Сначала они решили, что дети замёрзли и пошли домой. Но когда, распахнув дверь, они увидели пустую квартиру, тревога накатила ледяной волной. В воздухе ещё витали запахи мандаринов и хвои, на столе выдыхалось недопитое шампанское, а в телевизоре весело пел кто-то из «Голубого огонька».

Но детей не было.

Сначала они звали их, заглядывали в комнаты, заглядывали даже в шкаф, словно надеясь, что те просто прячутся. Но пустота становилась всё гуще, тяжелее. Страх ещё не перерос в панику, но уже душил горло.

– Они, наверное, катаются… – пробормотал кто-то из гостей, но голос звучал неуверенно.

И тогда все, ещё не позволяя себе поверить в самое страшное, бросились на поиски.

А потом увидели его.

Никита сидел на коленях прямо в снегу под одиноким светом далёкого фонаря. Он не плакал – слёзы уже замёрзли на его ресницах. Ветер шевелил выбившуюся прядь волос, а вокруг, из соседних дворов, продолжали звучать хлопки последних фейерверков.

Но для него уже не было праздника.

И всё могло бы быть иначе…

Но машина унесла его сестру. Его Марту. Его Герду.

Детство Никиты закончилось в ту страшную новогоднюю ночь, когда серебристая машина унесла прочь сестру. Морозный воздух звенел от звуков праздничных салютов, но в его мире наступила тишина. Всё замерло, застыло в моменте, который раз и навсегда разделил его жизнь на «до» и «после».

Никита рыдал безостановочно до приезда «скорой помощи», сжавшись в комок на обледенелом тротуаре. Его плечи мелко подрагивали, губы пересохли от бесконечного шёпота:

– Герда… Герда…

В его глазах застыла бездна боли и страха, которых не должно быть в детских глазах. Когда врач ввёл успокоительное, мальчик мгновенно погрузился в забытьё, словно душа его сдалась, не выдержав случившегося. Он проспал сутки, свернувшись калачиком в кровати, словно пытаясь укрыться от жестокой реальности.

Когда он проснулся, комната была окутана полумраком – зашторенные окна не пропускали утренний свет. Воздух был спёртым, пахло валерьянкой и холодным чаем. Никита резко сел, огляделся, сердце его стучало в горле. В дверном проёме стояла мать – почерневшая от горя, постаревшая за эти страшные часы, с потухшим взглядом.

– Мама, так это был не сон… – прошептал он хрипло.

Голос звучал чуждо, словно принадлежал кому-то другому.

Она не сказала ни слова, просто шагнула к нему и крепко обняла. Тепло её тела не приносило утешения – оно только подчёркивало ледяную пустоту, растущую в душе мальчика. Он не заплакал. Просто отвернулся к стене, стараясь спрятаться от её взгляда, от боли, которая сочилась из её глаз, как чёрная, бесконечная река.

С того дня Никита замолчал. Родители пытались говорить с ним, но все их слова разбивались о холодное безмолвие. Никита не рассказывал, что произошло, не отзывался на вопросы, но ночами квартира наполнялась его криками. В кошмарах он снова и снова видел ту машину, слышал свист ветра и глухой голос сестры: «Я заменю его…» А потом – пустоту. Он просыпался в слезах, задыхаясь, шепча сквозь сон:

– Оставьте её… ведь вам нужен был я!

С тех пор он больше не был Каем. Это имя стало чуждым, как отрезанная часть его жизни. Даже «Ник» – ласковое сокращение, которым его звали близкие – потеряло для него смысл. Лишь полное имя – Никита – вызывало у него слабую реакцию. Только тогда он слегка поворачивал голову, но взгляд оставался пустым.

Родители водили его по врачам. В поликлинике, пропахшей хлоркой, его усаживали перед психологами – сухими, усталыми людьми в белых халатах. Они задавали вопросы, записывали что-то в блокноты, переглядывались между собой. Но Никита молчал. Он словно спрятался за непробиваемой стеной.

Он лежал целыми днями не мигая, уставившись в пустую стену, и отказывался от еды. Иногда его тело дрожало, он мотал головой, сжимая зубы, как будто боролся с невидимой болью.

Врачи развели руками. Они говорили о глубокой психической травме. Предложили госпитализацию в детское отделение психиатрической больницы, где будет круглосуточный присмотр. Их взгляды выдавали истинные мысли – они не верили в его спасение.

Пока Никиту держали на капельницах, которые поддерживали его организм, мать сидела рядом. Она держала его за руку, гладила по волосам, шептала слова, в которых не было смысла – лишь тепло её ладони удерживало сына в этом мире. Стоило ей выйти, он выдёргивал иглу. Словно хотел оборвать последнюю нить, связывающую его с реальностью.

Отец молчал. Он сидел в углу комнаты – сгорбленный, с трясущимися пальцами, которые так и не закурили сигарету. Он смотрел на сына, но видел пустую оболочку.

Каждый день становился страшнее предыдущего. Дом наполнился гнетущей тишиной. За окном шуршал январский снег, в их квартире стояла зима, которая не собиралась уходить.

Никита угасал – таял, как снег на весеннем солнце. Они уже потеряли дочь, а теперь и сын ускользал от них, постепенно исчезая в неизвестности, оставляя в их сердцах лишь пустоту и неизбывную боль.

Однажды в дверь позвонили. На пороге стоял высокий худощавый подросток. Волосы его были тёмными и слегка растрёпанными, а выражение лица – задумчивым и растерянным. Он представился Андреем, сказал, что учился с Мартой в одной школе – только на два года старше – и что они были друзьями. Голос гостя дрогнул, и родители сразу поняли, что речь идёт о первой юношеской любви.

В доме было тихо, они пригласили его на кухню: им хотелось поговорить о дочери – тем более с мальчиком, который был её другом или даже любил её. Рассказать ему они могли немного, ведь сами почти ничего не знали.

Услышав, что Никита в ужасном состоянии после случившегося и ничего не говорит, Андрей попросил разрешения пообщаться с ним. В его глазах блеснула решимость, а в голосе – некоторая скрытая уверенность, будто он знал, что может помочь.

– Только, пожалуйста, не заходите к нам, пока я сам вас не позову, – твёрдо сказал подросток.

Родители переглянулись, его тон поразил их, но почему-то послушно кивнули. Им казалось, что этот мальчик, с его невидимой силой и заботой, может помочь им понять, что же на самом деле случилось с их дочерью.

– Ну и чего ты из себя строишь? – раздался над Никитой жёсткий голос. – Хорошую выбрал позицию. Как страус голову в песок, и ничего вокруг тебя не существует. Трус ты, вот ты кто!

Никита вздрогнул, как от удара. Да, слова били в самое сердце, он тоже считал себя трусом, страдал от чувства вины.

Не смог постоять за сестру, остановить её, не смог даже запрыгнуть в машину, вцепившись в руку, которая сначала держала его, а потом отшвырнула, как ненужную игрушку. А он даже не смог закричать, не смог сдвинуться с места, не смог ничего сделать. Эта мысль камнем лежала на его груди. Будто холодные руки снова держат его, как тогда. Никита знал, что это ощущение: он был слабым, он был трусом – никогда не отпустит его.