Скиталец: Возрождение (СИ) - Лифановский Дмитрий - Страница 8

— Да ну — не смутился грозного вида толстокожий Стрежень, — что мне там с доходягами делать? А у баронета лекарства не выпросишь — жаба эребская.

— Фон Юнги еще росским Императорам служили… — заметил я. Знаю. Профессор хвастался, было дело.

— Да? А жадный как эреб, –ничуть не смутился разбойник, — так что, не подлечишь, княгиня?

— На, злыдень! — Радомира швырнула в ушкуйника выуженную откуда-то из-под стола флягу. Стрежень ловко поймал ее и, отвинтив крышку, присосался к горлышку. Косматая борода задралась в потолок, и стало видно, как алчно ходит кадык. По комнате разнесся аромат сивухи и трав.

— Ух! Хоррррооошоооо! — с блаженной улыбкой выдохнул ватаман, не спеша завинчивая крышечку, — прям, чувствую, как раны заживают. О! — он поднял вверх грязный заскорузлый палец, — я ж говорил.

Звуки боя начали потихоньку затихать. Радомира схватила переговорник:

— Рябой, что там у тебя? — выслушав ответ, она облегченно выдохнула в нашу сторону, — Отходят, — и добавила в артефакт, — Смотри там, могут еще полезть!

— Неее, не полезут, — Стрежень уселся на лавку рядом со мной, — спеклись пиндосы, — а спустя мгновение раздался стук упавшей на пол фляжки и богатырский храп — усталость и алкоголь свалили крепкого ватамана.

Я вопросительно посмотрел на Радомиру.

— Что смотришь? — устало усмехнулась она, — нельзя сон-зелье глушить как деревенскую бражку. Пусть спит. Вторые сутки на ногах. Не молодой уже.

— Сама-то…

— А я по ночам сплю. Старая уже, режим у меня.

Врет! Знаю я, как она спит.

— Вот и ложись, пока тихо.

— Сам бы поспал.

Я улыбнулся. Рядимся, как дети малые, кто отдыхать пойдет.

— Не усну…

— Зудит?

— Есть такое дело.

— Поберёгся бы ты, ярл. Нельзя так. Выгоришь, как я, — во взгляде женщины мелькнула застарела боль. Мелькнула и пропала.

— Поберегся бы, они б нам все ополчение выбили.

— Людей много. Ярл один.

Так-то она права, как бы мерзко это не звучало.

— Потому и нельзя сейчас беречься.

Она посверлила меня взглядом:

— Не ошиблась я в тебе…

Отвечать не стал. Пожал плечами.

— Отдохни, иди. Прав Стрежень, не полезут они больше сегодня. Умыли мы их…

— Подожду. Не на месте душа. Что-то будет.

Я напрягся.

— Не дергайся, — покачала головой Радомира, — ерунда все. Пустое…

Она хотела еще что-то сказать, но нас прервал грохот в сенках. Дверь распахнулась в комнату ввалился заляпанный по уши желтой рыжей глиной ушкуйник:

— Ярл, княгиня! — он приветственно мотнул головой, — там от имперцев парламентер. До вас просится.

— Веди, — скомандовал я. Сердце екнуло. Неужели додавили?

Ушкуйник кивнул и вышел. Радомира, вздернув голову, выпрямилась, радостно сверкнув глазами. Я поднялся, опираясь на лавку. Слабость еще давала о себе знать, но держаться можно. Стрежень храпел ровно, фляга валялась у ног. Я пнул ушкуйника по ноге, и он тут же вскочил, хватаясь за висящий на ремне тесак:

— А⁈ Что⁈

— Подъем боец, — усмехнулся я, — эллины парламентера прислали.

— Ааа, — сладко потянулся он, — я ж говорил.

Через несколько минут дверь открылась и в штаб вошел имперский офицер. Высокий, сухощавый, лет сорока, в грязном, рваном, но аккуратно зашитом мундире с золотыми нашивками. Лицо обветренное, изможденное, шрам через бровь, глаза серые, настороженные. За ним мелькнули бородатые рожи наших ушкуйников. Махнул им рукой, чтобы оставались в сенях. Офицер остановился, щелкнул каблуками и отсалютовал на имперский манер.

— Илларх Дионисий, рода Кефалон. По поручению совета офицеров легиона «Ахиллес», — представился он на довольно сносном словенском.

Я кивнул на стул.

— Ярл Рагнар, боярин Раевский. Княгиня Воронова. Ватаман Стрежень. Говори.

Дионисий, выдержав паузу, осмотрел нас, задержав взгляд на Радомире, и заговорил:

— Хлынов нам не взять, мы это понимаем. Но легион все еще силен. Если не договоримся, будем атаковать, пока не погибнем все. Слава имперских легионеров возникла не на пустом месте.

Радомира фыркнула, но согласно кивнула. Стрежень тоже хмуро покивал. Значит угроза не пустая. Да, это и так понятно. Воевали эллины отлично. Просто нас больше и мы у себя дома.

— Что ты предлагаешь?

— Мы уйдем из Пограничья. Со знаменами, личным оружием. Раненых заберем. Пленных меняем все на всех. И нам нужно три дня похоронить павших. Еще нужны медикаменты и провиант.

Стрежень, услышав про трофеи, злобно оскалился:

— Чтоб их! Оружие и побрякушки — наша добыча. За них кровь проливали. Нет, илларх, это не по-людски.

Дионисий кинул на ушкуйника холодный взгляд:

— Это, как раз по-людски, а не по-разбойничьи.

— Да, что его слушать, ярл⁈ — взревел ватаман. — Обосрались и условия диктуют!

— Ну-ка, тихо! — рявкнул я, придавив Стрежня ментально. Совсем берега потерял! Разбойник замолк, глаза загорелись лютой злобой. Но под моим холодным взглядом погасли. Он склонил голову:

— Прости, ярл…

— Никакое богатство, — с ледяным спокойствием процедил я, — не стоит крови жителей Пограничья. С хабаром решим, возьмете из моей доли.

Стрежень как-то сжался, глаза забегали:

— Да что уж… Мы что не люди… А ты наш ярл…

Радомира хмыкнула. Дионисий еще сильней вытянулся, его лицо дрогнуло и застыло в маске презрения и страха.

— И еще одно. Мы просим выдать тела легата Флавия Никанора и его советника. Они сегодня пали в бою.

Стрежень хлопнул меня по плечу — забыл про обиды. Я поморщился. Тело отозвалось на бесцеремонность ушкуйника болью.

— Так ты легата грохнул, ярл! Флавия Никанора? Ха! Теперь понятно, почему они спеклись.

Я кивнул.

— Согласен. Тела можете забрать, — и добавил через паузу, — ты знал, что они слуги Эрлика?

Дионисий сверкнул глазами.

— У легионеров не принято обсуждать командование, — значит знал. Офицер еще раз отсалютовал: — Благодарю, ярл. Мы уйдем через три дня. Прошу выделить представителей для обмена пленными и согласования оперативных вопросов.

— Выделю. Нашим представителем будет княжна Бежецкая.

— От имени легиона говорить буду я.

Я подошел и протянул ему руку. Дионисий замер, замявшись, и все-таки ответил крепким рукопожатием.

— Рад, что удалось договорится, — дежурно буркнул он.

— Почему ты на это пошел, илларх? — задал я вопрос, не дававший мне покоя, — Все, что я слышал о вашем Императоре говорит о том, что дома тебя ждет казнь.

Он помолчал, взгляд потяжелел.

— Мои ребята достойны жизни. Легион — не пушечное мясо. Если цена за их жизни — моя голова, значит, такова судьба.

Я кивнул. Достойная уважения позиция.

— Если выживешь, илларх, буду рад видеть тебя у себя на службе.

Он моргнул, поклонился сдержанно.

— Благодарю за честь, ярл. Как Мойры решат.

Он ушел, твердо ступая и не сгибая спины. Сильный воин. И настоящий аристократ. Жалко будет, если Никифор его казнит. Достойный враг.

— Ладно, хрен с ним с хабаром. Но легат — это да. Никифор тебе не простит.

— Плевать, — устало выдавил я. Буду я еще думать о чувствах Императора. Но учитывать в раскладах эту мстительную скотину надо.

Радомира тяжело опустилась на лавку, наклонилась, подняла с пола фляжку и отхлебнула зелья, так же из горлышка, как до этого пил Стрежень.

— Уходят, — облегченно выдохнула она, — наконец-то.

На рассвете четвертого дня легион ушел. Мы смотрели с холма как змеёй тянется колонна солдат. Люди понуро шли, оскальзываясь в грязи, цепляясь за телеги с ранеными. Технику я им не отдал. Про нее разговоров не было. Да и Дионисий прекрасно понимал, что техника теперь будет только обузой. Дороги превратились в густое жирное месиво. Есть шанс выбраться по железной дороге, но до нее тоже еще надо добраться. Тут бы телеги с ранеными утащить.

А ведь на границе отступающий легион наверняка ждут кочевники Абылая. Не завидую я илларху. Не простая перед ним стоит задача. Впрочем, это его проблема. Для меня главное, что война наконец-то закончилась. В Пограничье пришел мир! И можно было бы теперь заняться своими делами — учебой, подготовкой экспедиции в аномалию. Если бы не проклятые культисты, предстоящая тройная свадьба и несметное количество неразрешимых вопросов, которые все равно придется решать уже завтра.