Скиталец: Возрождение (СИ) - Лифановский Дмитрий - Страница 2

Олег опустил взгляд, пальцы замерли на чаше. Он молчал, но было видно, что слова хана задели его. Абылай махнул рукой, будто отрезая лишние споры, и добавил уже мягче, но с той же непреклонностью:

— Учись, княжич. Сердце держи открытым, голову холодной, и всегда думай, как сохранить свой народ, а не как его пожалеть. Это тяжело. Очень тяжело, — Абылай покачал головой, уголки белых, обветренных губ опустились. — Я стал ханом, когда был чуть старше тебя. И первое, что сделал — казнил почти всех сподвижников моего отца. Людей, которых знал с младенчества, которые качали меня на руках, были рядом, когда я впервые сел на коня, ставили мне руку, когда я учился ратному делу.

Олег вздрогнул и посмотрел на хана. В глазах парня плескались ужас, неверие, презрение и непонимание.

— И не смотри на меня так, — хан слегка усмехнулся, мазнув по княжичу холодным взглядом, — это была необходимость. Нойоны решили, что их близость ко мне, к моему роду, дает им право управлять Великим ханом. Они ошиблись. За это и умерли. Предайся я тогда чувствам, послушай сердце, а не разум, степь бы на долгие годы погрязла в кровавой распре…

Абылай замолчал, погрузившись в мысли. Я взглянул на Олега. Парень сидел, опустив голову, нервно крутя в пальцах опустевшую пиалу. Добавлять что бы то ни было к озвученному бессмысленно. Хан сказал всё, что нужно, пускай княжич подумает, осмыслит, а не поймет, так жизнь сама научит его лучше любых слов.

Я посмотрел на Абылая:

— Пограничье поддержит тебя, Великий хан! Все, поклоняющиеся Эрлику будут беспощадно уничтожаться. Но в первую очередь надо разобраться с эллинами. Пока вокруг полыхает война, все наши планы — пустое сотрясание воздуха.

— Император труслив, а Империя не та, что раньше, — усмехнулся хан, — мы выступим, едва просохнет степь…

Я услышал за спиной шаги. Лёгкие, осторожные, слегка неровные, следствие едва заметной хромоты от ожогов, которые всё ещё давали о себе знать. Гитара замерла в моих руках, струны издали последний вздох.

— Не останавливайся, играй, — Анастасия скользнула в стоящее рядом кресло и со злым вызовом, рукой, затянутой в шелковую перчатку, откинула скрывающую лицо черную вуаль. Её голос был тихим, но в нём уже не было той слабости, что мучила её в первые дни после ранения. Карл сделал своё дело: ткани регенерировали, боль ушла, но шрамы… Шрамы остались. Толстые, бордовые рубцы, сплетающиеся в узлы на щеке и плече. И прикрытая черной лентой пустая глазница.

Пальцы вновь запорхали по струнам, выводя затейливую мелодию — старую, как мои скитания, легкую, как теплый степной ветерок, немного грустную и в то же время жизнеутверждающую. Гениальное произведение, уже не помню, в каком из миров я его подобрал. Настя поджала стройные ноги под себя и застыла, чуть сгорбившись, вжавшись в мягкую спинку. Тонкие руки легли на складки платья. Игра теней от пламени камина превратили лицо девушки в гротескную маску обворожительно прекрасную с одной стороны и уродливо ужасную с другой. Уцелевший глаз блестел в свете огня из-под цвета воронова крыла челки дорого парика, а губы скривились в злой насмешливой ухмылке.

— Кто бы мог подумать? Ярл Рагнар, суровый воин, покоривший вольнолюбивое Пограничье своей необузданной яростью, наводящий ужас на врагов и друзей, прозванный Кровавым, и вдруг на тебе — менестрель-виртуоз, — она покачала головой, и в голосе мелькнула неожиданная нежность, смешанная с иронией.

— Виртуоз? — я хмыкнул, не отрываясь от струн, — Не преувеличивай. Просто старая привычка, помогающая думать.

— В Константинополе, при императорском дворе, я слышала исполнителей гораздо хуже, мнивших себя великими.

Я усмехнулся, качнув головой:

— Ну, раз я лучше столичных павлинов, то, может, мне в Константинополь податься? — сказал я, слегка усмехнувшись. — Хотя нет, тамошние интриги и без того тошнотворны. А ты сидишь с такой улыбкой, будто готовишься подсыпать мне яда. Опять накатило?

Единственный глаз девушки блеснул влагой, она тут же отвернулась, закусив губу, но быстро справилась с собой.

— Накатило? — её голос был тихим, с горькой иронией. — О, Рагнар, ты недооцениваешь имперскую выучку. В гинекее нас учили быть безупречными — красота, ум, яд в словах. А теперь… — она грустно усмехнулась. — Порченый товар. Вести о моем уродстве наверняка уже достигли Империи. Знаю, ты не оставишь меня — ты не из тех, кто бросает своих. И Рогнеда с Натальей такие же. Но я смотрю на эти шрамы и думаю: вот оно, моё новое «Я». И, знаешь, иногда мне это даже нравится. Как будто я сбросила маску куклы. Глупо, да?

Я отложил гитару, придвинулся ближе и накрыл её ладонь своей:

— Ты выстояла против чёрного пламени, Настя. Спасла нас. Эти рубцы — не порча, а твоя победа. Константинополь пусть шепчется — плевать на их ядовитые языки. Ты еще гордо пройдешь по императорскому дворцу, и злоязыкие матроны с высокомерными патрикиями склонят перед тобой головы, не смея произнести ни слова.

Она снова фыркнула, но улыбка стала теплее, почти настоящей. Пальцы её сжали мою руку — не сильно, но достаточно, чтобы почувствовать тепло.

— Спасибо, — она чуть наклонила голову и прямо посмотрела мне в глаза. — Но я пришла не за этим. Я всё ещё патриция, Рагнар. Со шрамами или без них — я знаю, как играть в эти игры. Сплетни, яд, связи — всё, чему меня учили. Я хочу раскопать, кто стоит за культом. Для себя, для тебя, для нас. — Она замолчала, и вдруг добавила со злобным шипением, — И уничтожить их. Я хочу, чтобы они испытали все, что испытала я. Вдвойне, втройне… — ее лицо исказилось в ярости, — я хочу, чтобы ты помог мне уничтожить их!

Я сжал её руку крепче, кивнув:

— Уничтожим, Настя. Найдем их имена, связи, всё, что нужно. А я сделаю так, чтобы они пожалели, что вообще родились. Культисты, ренегаты, император — все ответят. Но не за счёт твоей души. Мы сделаем это вместе, ты, я, Рогнеда и Наталья. У тебя есть какие-то мысли или подозрения?

— Нет, — она медленно покачала головой, — пока нет. Но я хотела бы написать несколько писем. Подругам. Надеюсь, — губы девушки дрогнули, — они у меня еще есть. Кое-что выяснить и уточнить. Наталья обещала помочь со своей стороны.

— Что нужно от меня?

— Деньги, — она торопливо добавила, — я понимаю, сейчас война и у тебя не так много ресурсов…

Я приложил палец к ее губам, заставив замолчать.

— Скажешь сколько надо. Деньги, драгоценности, артефакты, добыча из Заброшенных земель. Информация бесценна.

Она изумленно уставилась на меня:

— Но…

— Сколько надо, Настя. Все ресурсы рода, нашего рода в твоем распоряжении.

— И много их, этих ресурсов у нашего рода?

— Достаточно, — улыбнулся я.

— И все же…

— Всему свое время, госпожа Евпатор. Это тайна рода Раевских.

Она вздрогнула, опустив ноги на пол и, выпрямившись, словно проглотила лом. Изящный, чудом не задетый проклятьем, подбородок задрался вверх, а взгляд холодно застыл, уставившись в стену. Губы девушки задрожали.

— Ты что это удумала? — повинуясь спонтанному порыву, я подхватил ее на руки и усадил к себе на колени. Анастасия напряглась еще сильней и тут же обмякла, прижавшись ко мне. — Отобьём посланный Никифором легион и проведем тройной обряд. Не хочу терять ни одну из вас. Слишком много выгоды мне принесет этот брак.

Настя вперилась полыхнувшим злобой взглядом мне в лицо и тут же усмехнулась:

— Дурак ты, хоть и ярл! — она попыталась ударить меня кулаком в грудь, но я не позволил, впившись в губы девушки поцелуем. Нашим первым поцелуем.

— Таак, — раздался позади ехидный голос Натальи.

— Неприступная имперская крепость пала под лихим натиском северного варвара, — поддержала ее Рогнеда.

Анастасия испуганно отпрянула и тут же, победно усмехнувшись, сама присосалась к моим губам. Наталья опустилась в кресло, на котором только что сидела Настя, а Рогнеда встала у нее за спиной, облокотившись на высокую спинку. Обе княжны, улыбаясь, с интересом, словно в театре, смотрели на наш затянувшийся поцелуй.