Я знаю, как тебя вылечить (СИ) - Петровичева Лариса - Страница 5

– Это должно вас подготовить. Пациент – мужчина, лет сорока пяти. Лорд Алджернон Фэйргрэйв.

Я вздрогнула. Фэйргрэйвы были не просто аристократами, но столпами общества, известными филантропами, покровителями искусств. Леди Фэйргрэйв, его супруга, возглавляла полдюжины благотворительных комитетов.

– Что с ним?

– Клинически – тяжелейшая брадикардия, переходящая в периодические остановки сердца, – ответил доктор Дормер. –  Температура тела стабильно понижена. Он вял, апатичен, не реагирует на внешние раздражители. Обычные стимуляторы не работают. Но это не болезнь в обычном смысле, а синдром ледяного сердца.

Он произнес это так, будто это был устоявшийся медицинский термин, вроде чахотки или подагры.

– И это тоже проклятие?

– Не совсем. Это защитный механизм души, доведенный до физической материальности. Возникает как щит от невыносимой эмоциональной боли. Человек, чтобы не чувствовать, начинает замораживать сам себя изнутри и в конце концов, это проявляется на физическом уровне.

Сначала мы шли по тем самым зеленым коридорам, но сегодня свернули в еще более глухую часть больницы и спустились по лестнице в подвал. Воздух стал холоднее, влажнее, пах сырым камнем и чем-то еще, металлическим и морозным.

– Кто его проклял? – спросила я, ежась от холода.

Дормер на секунду замедлил шаг.

– Он сам, бессознательно. Его единственный сын, Чарльз, погиб полгода назад – упал с лошади во время охоты. Лорд Фэйргрэйв, судя по всему, не позволил себе горевать. Запер боль в самой дальней комнате своего сердца и захлопнул дверь. А потом начал строить вокруг нее ледяную крепость. Кирпичик за кирпичиком. Пока лед не стал прорастать сквозь плоть.

Звучало печально и поэтично

Мы вошли в палату, и я удивленно увидела, что стены и потолок здесь были покрыты инеем. В воздухе висела морозная дымка. В центре комнаты, на специальном столе с позеленевшей от холода медной поверхностью, лежал лорд Фэйргрэйв.

Я подавила вскрик.

Он был жив – его грудь едва заметно поднималась. Но сейчас лорд Фэйргрэйв больше походил на изысканную ледяную статую. Его кожа была полупрозрачной, бело-голубой, как молочный лед. Ресницы и волосы на висках покрылись изморозью. Но самое страшное было видно сквозь кожу на обнаженной грудной клетке.

Его сердце – оно было видно, как сквозь лед озера! – билось мучительно медленно, раз в двадцать-тридцать секунд. И оно было не красным, а синевато-белым, покрытым толстым слоем инея. Внутри сердечных камер, как чудовищные сталактиты и сталагмиты в ледяной пещере, росли кристаллы – длинные, острые, мерцающие бледным смертельным светом. С каждым редким ударом они слегка позванивали, тонко и жутко.

От тела исходил такой холод, что мои пальцы моментально задеревенели.

– Боже правый... – прошептала я. – Это  внутри него?

– Физически нет, – ответил Дормер. – Но на энергетическом, на тонком уровне совершенно точно да. Эти кристаллы – сгустки заблокированного горя и невыплаканных слез. Они замедляют ритм, охлаждают кровь и ведут к остановке сердца. Обычная хирургия здесь бессильна. Нужно тепло – целенаправленное, контролируемое и живое.

Доктор Дормер подошел к столику с инструментами. Здесь лежали не обычные скальпели и зажимы – я увидела предметы, похожие на тонкие спицы из темного непонятного металла, кристаллы в медных оправах, маленькие зеркальца. И еще одна вещь, которая привлекла мое внимание – крошечная капсула, размером с ноготок мизинца. Она была сделана из чего-то прозрачного, как стекло, но внутри нее мерцал и переливался маленький золотисто-янтарный огонек.

– Это искра, – сказал Дормер, заметив мой взгляд. – Капсула, способная удерживать и излучать чистую сильную эмоцию. В данном случае  память, яркое и счастливое воспоминание. Оно будет служить термальным шунтом, постоянным источником мягкого тепла рядом с сердцем, чтобы растопить лед изнутри и не дать ему нарасти снова.

Он взял капсулу и повернулся ко мне.

– Мисс Рэвенкрофт, для операции искра должна быть заряжена. Мои воспоминания для этой задачи не годятся. У меня, скажем так, нет счастливых воспоминаний. Так что мне сейчас нужна ваша память. Одно ваше самое сильное, теплое и счастливое воспоминание.

Я отступила на шаг, наткнувшись на ледяную стену.

– И что вы собираетесь с ним сделать?

– Я хочу его скопировать, – объяснил доктор Дормер. – Поместить эссенцию в капсулу. Процесс для вас абсолютно безболезненный, но потребует полной концентрации и искренности. Фальшь кристалл не примет.

Я смотрела то на его серьезное лицо, то на ледяную фигуру лорда Фэйргрэйва. Мое воспоминание нужно, чтобы спасти человека. Как это возможно вообще?

– А если я ничего не вспомню?

– Тогда он умрет, – и лицо доктора Дормера снова дернулось. – Ну бросьте, мисс Лина! Неужели у милой барышни нет счастливых воспоминаний?

Я закрыла глаза, и внутри все сжалось в комок. Счастливых воспоминаний было не так много. Рождество? Нет, слишком суетно, слишком много ожиданий отца от праздника. Поездка на море? Тоже нет – я тогда страдала от морской болезни. Первый бал? Сплошной нервный трепет и неловкость.

И когда я уже успела отчаяться, счастливое воспоминание всплыло в памяти – не грандиозное событие, а нечто очень тихое и уютное.

Вот лето, и мне десять. Я в доме нашей старой няни, миссис Брайт, в деревне. Отец уехал в месячную деловую поездку, отправив меня к ней – подальше от лондонской жары, вони и сплетен. Шел теплый, грибной дождь, мы сидели на кухне – я, миссис Брайт и ее старый, слепой пес Барни. Воздух пах свежеиспеченным хлебом с изюмом, дымком от печи и мокрой землей. Няня рассказывала сказку – не из книжки, а какую-то старую, деревенскую, немного страшную, но с добрым концом. Я, закутавшись в плед, слушала, потягивая горячее молоко с медом. Барни лежал у моих ног, похрапывая. За окном шумел дождь, а внутри было сухо, тепло и абсолютно безопасно. Никто не ждал от меня блеска, хороших манер или ума – я была просто обычной девочкой, а не маленькой леди. Девочкой, которую любили не за хорошие манеры, идеальное знание французского и отличные отметки, а просто потому, что она есть на свете.

И в тот момент я была счастлива – совершенно, безоговорочно, по-детски просто.

Теплая волна накатила на меня даже здесь, в этом ледяном склепе. Губы дрогнули в улыбке.

– Я, кажется, нашла, – прошептала я.

– Отлично. Держите капсулу, – Дормер положил холодный кристаллик мне на ладонь и заговорил монотонно, словно гипнотизер: – Закройте глаза. Погрузитесь в это воспоминание и проживите его снова во всех деталях. В запахах, в звуках, в тактильных ощущениях. Не думайте о пациенте. Думайте о том тепле. И представьте, как часть этого тепла, самый его яркий лучик, перетекает из вашего сердца в капсулу.

Это было сложнее, чем вытягивать проклятия – нужно было не пассивное восприятие, а активный дар. Я зажмурилась. Отбросила страх, холод и странность ситуации. Вернулась на ту кухню и услышала мерный стук дождя по крыше.

Увидела доброе, покрытое сеточкой морщин лицо миссис Брайт. Понюхала хлеб, почувствовала шершавый язык Барни, лизнувшего мне руку. И то самое чувство полного  безмятежного покоя обрушилось на меня и накрыло с головой.

На ладони стало тепло. Я открыла глаза и увидела, что капсула засветилась изнутри мягким медово-янтарным светом. Она была теплой, почти горячей.

Доктор Дормер взял ее с моей ладони с видом ювелира, оценивающего редкий алмаз. На его обычно невозмутимом лице мелькнуло что-то вроде удовлетворения.

– Идеально. Чистый позитивный резонанс. Теперь за работу.

Он велел мне надеть толстые меховые рукавицы, которые лежали рядом, и встать с противоположной стороны стола от пациента. Моя задача, как объяснил доктор Дормер, заключалась в том, чтобы, глядя на ледяное сердце, направлять тепло искры – мысленно вести его луч, как фонарем, чтобы Дормер знал, куда направлять свои инструменты для плавления.