Следак 5: Грязная игра (СИ) - "kv23 Иван" - Страница 18

— Верно. Портсигар передаёшь лично, из рук в руки. Никаких промежуточных закладок. Как только курьер отошёл от точки передачи на двадцать метров — запускаешь пеленг. Не раньше. Раньше запустишь — они засекут сигнал до того, как товар уйдёт по цепочке, и вся операция летит в мусор.

— Понял.

— Скворцову передай: московская группа выдвигается этим же вечером. Шафиров знает маршрут. Мамонтов держит прикрытие здесь, пока мы в столице. Связь — только через гараж, только по экстренному номеру. Никаких служебных телефонов. Ни одного звонка по открытой линии.

— Всё понял.

— Последнее. — Я чуть понизил голос, хотя в будке не было никого, кроме меня и дождя. — Маяк рассчитан на сорок часов. После того как портсигар ушёл — никаких пауз, никаких согласований. Как только сигнал показал точку назначения в Москве — берём немедленно. Ждать не будем.

— Понял, — сказал Ситников. И после короткой паузы добавил, что было для него совершенно несвойственно: — Осторожнее там, Альберт Анатольевич.

Я не ответил. Повесил трубку.

В будке стало совсем тихо. Только дождь по крыше — равномерно, методично, без злобы и без жалости. Я смотрел на запотевшее стекло, на размытые жёлтые пятна далёких фонарей, на раскисшую грунтовку.

Сорок часов. Может, меньше.

Снаружи, в грязи посёлковой улицы, отпечатались две пары следов — мои и Алинины. Они вели от калитки к будке. Один след возвращался. Второй — нет. Она осталась за забором, с восьмилетней девочкой у печки и пистолетом в руках сестры, и понятия не имела, насколько близко к ней сейчас ходит смерть.

Я вышел из будки в дождь, поднял воротник чужого пальто и зашагал к шоссе.

Где-то в Москве курьер в каракулевой шапке уже знал, что сегодня вечером ему выходить на связь. Где-то в кабинете с чугунными батареями полковник Нечаев смотрел на донесение о потере объекта наружного наблюдения и медленно, с хрустом, сжимал в кулаке карандаш.

А в следственном изоляторе, в одиночной камере спецблока, подпольный ювелир Лихолетов лежал на железных нарах, смотрел в потолок и впервые за много дней не чувствовал себя совсем мёртвым.

Он ждал вестей с воли.

Механизм был запущен. Назад дороги не было ни у кого.

Глава 8: Тепло очага.

В Сосновку я приехал в начале третьего.

Посёлок был тихий — не мёртвый, а именно тихий, как бывают тихи места, где люди живут без спешки и без лишних вопросов. Деревянные дома за заборами, раскисшая грунтовка, несколько берёз у колодца. Снег уже сходил, но не ушёл — лежал серыми пятнами там, куда не добиралось солнце. Пахло дымом и сырой землёй.

«Жигули» я оставил за поворотом, прошёл последние двести метров пешком. Не потому что боялся — просто привычка, уже въевшаяся. Смотреть, прежде чем входить. Считать, прежде чем говорить.

У калитки я остановился на секунду.

Окно на кухне светилось. За стеклом двигался силуэт — Клара, по росту и повадке. Где-то внутри звякнула посуда. Обычный день, обычный час.

Я открыл калитку.

Дверь распахнулась раньше, чем я поднялся на крыльцо.

Марта выскочила в одних носках — простые вязанные, с белой полоской, один немного сполз с пятки. Восемь лет, нос красный от недавней простуды, волосы в косе, которая уже наполовину расплелась. Она не кинулась ко мне на шею — просто встала на крыльце и уставилась с тем спокойным детским любопытством, с которым смотрят на что-то интересное, но непонятное.

--- Дядя Альберт приехал, --- сообщила она внутрь дома, не поворачиваясь.

--- Вижу, --- отозвалась Клара из глубины. --- Пусть заходит, не держи холод.

Я поднялся, потрепал Марту по расплетённой косе — неловко, как делают люди, которые не умеют с детьми, но понимают, что надо что-то сделать. Марта не обиделась. Развернулась и убежала обратно — только пятки мелькнули.

В сенях пахло резиной и прошлогодними яблоками. Я разулся, поставил ботинки на деревянную решётку у порога, снял пальто, повесил на крюк рядом с детской курткой и клетчатым Клариным платком. Пальто — отдельно. Приёмник я оставил при себе, во внутреннем кармане пиджака. Ситников предупреждал: сигнал будет один, короткий. Не пропустить.

На кухне было тепло. Газовая плита в углу, над ней сохло полотенце. Стол покрыт клеёнкой в мелкий цветок, выцветшей по краям. На плите — кастрюля, от которой шёл пар с запахом картошки и лука. Алина сидела у окна на табуретке, держала в руках кружку, смотрела во двор.

Она подняла глаза, когда я вошёл. Ничего не сказала. Я тоже.

Это был наш разговор последних дней — тихий, без слов, в котором мы оба знали примерно одно и то же и не торопились проговаривать это вслух.

--- Садись, --- сказала Клара, не оборачиваясь от плиты. --- Сейчас налью.

Я сел. Положил руки на клеёнку, посмотрел на них. Обычные руки, чистые. Непохожие на руки человека, который вчера сидел в изоляторе КГБ и договаривался с ювелиром о шпионском маяке. Хотя, если подумать, как должны выглядеть такие руки?

Клара поставила передо мной тарелку. Густой картофельный суп, кусок чёрного хлеба рядом. Потом — кружку с чаем, уже налитую. Без вопросов, без разговоров — просто поставила и отошла к плите.

Я взял ложку.

Марта вернулась, влезла на стул напротив, подтянула к себе чашку с недопитым компотом и уставилась на меня с видом человека, у которого есть что сказать.

--- Мама говорит, что ты следователь, --- сообщила она.

--- Говорит правильно.

--- А следователи носят пистолет?

--- Некоторые.

--- А ты носишь?

--- Марта, --- сказала Клара, не оборачиваясь.

--- Что? --- Марта посмотрела на мать, потом обратно на меня. Судьбоносный вопрос повис в воздухе, так и не получив ответа. Она потянулась за хлебом. --- Ладно.

Я ел и молчал.

Суп был горячий, простой, правильный. Ничего лишнего.

Марта говорила много.

Это я заметил ещё в прошлый приезд, но тогда было не до того. Сейчас я сидел с пустой тарелкой, держал кружку двумя руками и слушал. Не из вежливости — просто она говорила, и это было что-то, с чем не надо было ничего делать. Не анализировать, не запоминать, не выстраивать в схему.

Марта рассказывала про школу. Про девочку Надю, которая считала себя лучшей по арифметике, но на прошлой неделе получила четвёрку, а Марта — пятёрку, и это было справедливо, потому что Надя всегда списывала у Серёжи Комарова, а Серёжа Комаров сам еле соображал. Потом про кота соседей — рыжего, одноглазого, которого звали Партизан, и который повадился таскать из сеней варёную картошку, и никто не мог понять, как он это делает, потому что дверь закрыта, но картошка всё равно пропадает. Потом ещё про что-то — я уже не следил за содержанием, только за ритмом.

Алина у окна тихо допила чай. Поставила кружку. Сложила руки на столе.

--- Ты надолго? --- спросила она.

--- Нет.

Она кивнула. Не спросила куда, не спросила зачем. Это была одна из вещей, которые я в ней ценил — умение не спрашивать то, на что не хочешь слышать ответ.

Клара убрала кастрюлю с плиты, ополоснула половник, повесила полотенце. Движения привычные, без лишнего.

--- Ещё чаю? --- спросила она.

--- Налей.

Она налила. Поставила передо мной блюдце с колотым сахаром. Сахар был желтоватый, крупный — не рафинад, а тот, который колют молотком, и осколки всегда неровные. Я взял кусок, опустил в кружку, смотрел, как он медленно тает.

Марта вдруг замолчала.

Это было неожиданно — она замолкала редко и ненадолго. Но сейчас она смотрела на меня с тем выражением, которое бывает у детей, когда они видят что-то, чего не понимают, но чувствуют.

--- Дядя Альберт, ты грустный? --- спросила она.

--- Нет.

--- Ты грустный, --- повторила она с уверенностью, которая не предполагала возражений. --- У тебя такое лицо.

--- Какое?

--- Как у папы, когда он уезжал.

Клара у плиты чуть замедлила движение. Не остановилась — просто замедлила, на секунду, потом снова занялась своим делом.