Срочно замуж! или Демон в шоке (СИ) - Амеличева Елена - Страница 7

Почти. Потому что смертные не светятся изнутри. У них нет этой подсветки - глубинной, опасной, пульсирующей в такт ударам сердца. У него была.

- Да, здесь, - пробормотала в ответ. - Это мой дом, если вы забыли. А вы что тут делаете?

- Я проголодался, - сказал он. - У вас проблемы с этим?

Я моргнула. Демон смотрел на сковороду.

- Нет, - выдохнула я. - Проблем нет.

Пауза.

- Вы умеете готовить? - спросил он.

- Я умею есть, - ответила с усмешкой. - Пришлось научиться готовить, чтобы не умереть с голоду в доме, полном мужчин, которые считают, что яйца варятся сами, если на них долго смотреть.

Уголок его рта дернулся, обозначая зарождение улыбки. Мужчина шагнул внутрь. Я замерла с лопаткой в руке, наблюдая, как он пересекает кухню. Как тени расступаются перед ним. Как свеча на подоконнике вздрагивает и горит ярче.

Он сел за стол. Просто сел. Тяжело, основательно, как садятся на постоялом дворе после сотни верст пути. Положил руки на столешницу - длинные пальцы, смуглая кожа, тусклый блеск перстня. Стал ждать.

Я чувствовала его присутствие каждой клеткой. Воздух на кухне стал гуще, плотнее, будто в него добавили тяжелого сиропа. Дышать и то приходилось с усилием.

- Я не подаю в ресторане, - сказала с намеком, переворачивая мясо на сковороде. Шипение жира немного заглушало тишину.

- Я не просил подавать. Я просто сижу.

- Вы мешаете.

- Я тихий.

- Ваше присутствие шумит.

Демон поднял бровь. Медленно. Почти лениво. Как кот, которому предложили мышку, но он пока решает, стоит ли напрягаться.

- Мое присутствие?

- Оно… громкое. - Я перевернула мясо резче, чем следовало, брызги жира обожгли руку, но я даже не поморщилась. Главное - не смотреть в его сторону. - Давит на уши. Не спрашивайте, как это работает, я сама не понимаю.

Он молчал. Тишина длилась ровно три удара сердца - моих, бешеных. А потом я почувствовала его взгляд. Затылком. Лопатками. Каждым позвонком, от шейного до копчика. Взгляд был тяжелый, теплый, с легким электрическим покалыванием - будто перед грозой, когда воздух наливается медью и предчувствием.

- Вы уверены, что это съедобно? - спросил демон, глядя на сковородку.

Я резко обернулась. Мужчина смотрел на нее с выражением глубокого, искреннего скепсиса. Как смотрят на бродячую собаку, которая вдруг села у порога и явно намерена остаться. Брезгливо, но с тенью любопытства.

- А вы уверены, что умеете дышать? - парировала, чувствуя, как злость щиплет горло. - Или просто привычка?

Он моргнул. Ресницы дрогнули - длинные, темные, с серебристой пыльцой на кончиках, будто припорошенные инеем. И вдруг улыбнулся. Коротко. Почти незаметно. Только уголки губ дрогнули, и тени в глазах качнулись, расходясь кругами, как вода от брошенного камня.

- Привычка, - сказал тихо. - Дышать. Триста лет уже привычка.

В его голосе не было горечи. Было что-то другое. Усталое. Смиренное. И такое древнее, что у меня на миг перехватило дыхание - уже по другой причине.

Я отвернулась быстро, чтобы он не видел моего лица. Потому что эта улыбка была… неправильная. Она не должна была ему идти. Демонам не идут улыбки, им идут усмешки, оскалы, кривые ленивые ухмылки. Но не такая. Не теплая, почти человеческая. Такая, от которой внутри что-то сжимается и ноет, как застарелый ушиб.

Я выложила мясо на тарелку - аппетитные ломти, поджаристые по краям, с тонкой корочкой, пахнущие чесноком и розмарином. Добавила яйца-пашот - они колыхнулись, выпуская желток. Посыпала свежей зеленью - укроп, петрушка, чуть-чуть ароматной, горьковатой кинзы. От запаха у меня самой потекли слюнки, хотя, казалось бы, за стряпней я надышалась до отвала.

- Держите.

Демон взял вилку. Движение было точным, выверенным, без лишней суеты. Отломил кусочек мяса. Отправил в рот.

Зрачки расширились.

Это было видно даже при тусклом свете свечи - чернота хлынула, затопила радужку почти до краев. Он замер на секунду, буквально на одну долгую, тягучую секунду, в которой время споткнулось и повисло. А потом вилка снова нырнула в тарелку.

Я смотрела, как мужчина ест. Нельзя было смотреть. Неприлично. Неловко. Опасно. Но я смотрела. Потому что это было… завораживающе.

Как он отламывает кусочек мяса - сосредоточенно, будто решает судьбу мира. Как жует медленно, почти церемониально - желваки ходят под смуглой кожей, мышцы шеи перекатываются при каждом глотке. Как прикрывает глаза на мгновение, будто пробует не еду, а воспоминание. Будто за этой простой едой стоит что-то большее, чем просто утоление голода.

Запах от него шел сложный, многослойный. Полынь - горькая, терпкая, южная. Мороз - свежий, острый, с ноткой озона, как после грозы. И еще что-то пряное, почти сладкое - то ли амбра, то ли старая древесина, то ли просто время, выстоявшееся в нем за триста лет.

- Редко кому удается меня удивить, - сказал тихо.

Глаза полыхнули. Не фигурально. Буквально. В глубине радужек зажглись искры - золотые, красные, древние. На миг мне показалось, что я вижу в них отражение пламени, которого нет в очаге. Пламени, которое горит в другом месте. В другом мире.

Я замерла. Сердце пропустило удар, потом еще один, а потом забилось где-то в горле, часто-часто, как птица в силках.

Он поднялся из-за стола. Медленно. Плавно. Без единого звука. Как хищник, который только что понял, что испытывает голод, и нашел, чем его утолить. Стул даже не скрипнул - будто его вес ничего не значил для этого мира.

Я попятилась. Сделала шаг назад и уперлась поясницей в край столешницы. Холод дерева проступил сквозь тонкую ткань халата, но я почти не почувствовала - слишком жарко стало вокруг.

Он шагнул.

- Вы…

- Я? - эхом отозвалась, вжимаясь в столешницу. Руки нашарили край, пальцы вцепились в дерево так, что ногти побелели.

Демон смотрел на меня сверху вниз. Близко. Слишком близко. Я слышала его дыхание - редкое, глубокое, с едва уловимым свистом где-то в груди. Видела, как пульсирует жилка на шее - тонкая, синяя, живая. Чувствовала запах - полынь и мороз теперь смешались с чем-то еще. С голодом. С тем самым голодом, который не имеет отношения к еде.

Его рука потянулась к моему лицу. Медленно. Почтительно. Будто он тянулся к святыне, к которой боялся прикоснуться. Я видела каждый миллиметр этого движения - как напряглись сухожилия, как дрогнули пальцы, как блеснул перстень в свете свечи.

Я не дышала.

Воздух исчез. Весь. В мире осталась только эта рука, приближающаяся к моей щеке, и его глаза - золотые, красные, древние, с вертикальными зрачками, которые то расширялись, то сужались, будто не могли выбрать, хищник я или добыча.

Он замер. В дюйме от моего лица. Нахмурился. Брови сошлись на переносице, меж ними пролегла глубокая складка, будто демон боролся с собой. Будто внутри него шла битва, которой я не видела, но чувствовала каждой клеткой.

Рука опустилась.

- Простите, - сказал глухо. Голос сел, стал хриплым, низким, почти неузнаваемым. - Я забылся.

Отступил. Резко, будто обжегся. Разрыв между нами стал больше, и воздух хлынул обратно - холодный, пустой, без полыни и мороза, без того пьянящего коктейля, который кружил голову.

- Спасибо за ужин, - сказал тихо. - Спокойной ночи, мадемуазель Луувиль.

Он исчез.

Не ушел, не вышел, не растворился в тенях. Просто раз и его не стало. Только дрожащее пламя свечи, которая будто бы вздохнула ему вслед, и запах полыни, тающий в воздухе. Тонкий, горьковатый шлейф, который цеплялся за портьеры, за стены, за мои волосы.

Я стояла посреди кухни, сжимая в пальцах край халата, и пыталась вспомнить, как дышать. Воздух не слушался. Легкие сжимались и отказывались работать. В ушах шумело - то ли кровь, то ли ветер, то ли эхо его голоса.