Развод. Попробуй, верни меня! (СИ) - Белозубова Ольга - Страница 32

Диана

Последние дни до отъезда мы с Лизой проводим время вместе, и я вижу, как к ней медленно возвращается прежняя живость. Конечно, грусть в глазах никуда не исчезает, но дочка все-таки начинает улыбаться искреннее, смеется над шутками, с интересом рассматривает сувениры в местных лавочках.

К нам часто присоединяется Давид, которому я уже вкратце рассказала про ситуацию с Кириллом.

Он тактично не расспрашивает о подробностях, но я вижу — ему не все равно. И, что самое главное, он умело отвлекает Лизу от тяжелых мыслей. Рассказывает забавные истории из жизни и больничной практики — конечно, без лишних медицинских подробностей, знакомит с местами, до которых обычные туристы, как правило, не добираются. А он знает их, так как родился тут и жил до окончания школы.

Я благодарна ему за помощь больше, чем он может себе представить.

— Мам, я в бар, тебе чего-нибудь взять? — отвлекает меня от мыслей Лиза. Она только что из бассейна, склоняется надо мной, и вода с ее волос капает на меня.

Я смотрю на почти пустую бутылку с водой.

— Да, водички.

Лиза уходит, а я вспоминаю, как три дня назад столкнулась с Кириллом у этого бара за бассейном, куда сейчас ушла дочка. Он выглядел помятым, не выспавшимся, в мятой футболке. Глаза красные — то ли от недосыпа, то ли от алкоголя.

— Диана, подожди, — остановил он меня, когда я хотела пройти мимо. — Нам нужно поговорить.

— О чем? — холодно спросила я, не останавливаясь.

— О Лизе.

— Ты должен был уехать. Забыл?

— Я не могу так просто уехать. Она же моя дочь!

— Теперь вспомнил? — не удержалась я от сарказма.

— Дай мне шанс все объяснить ей.

Я остановилась и внимательно посмотрела на него.

— Сейчас не время, — сказала жестко. — Лизе нужно дать время остыть, прийти в себя. Уезжай. Поговорите потом, когда она будет готова.

— Но...

— Никаких «но», Кирилл. Сам же говорил, что не хочешь портить Лизе отдых. Уже и так испортил, куда больше? Теперь хотя бы не усугубляй.

Он стоял, сжимая и разжимая кулаки, явно борясь с собой.

— Хорошо, — наконец сдался он. — Но я не откажусь от дочери.

— Никто тебя об этом и не просит, — фыркнула я. — Просто дай ей время.

После этого разговора я его больше не видела. Последние два дня прошли спокойно, без его присутствия. Похоже, действительно уехал. Тем лучше.

И вот наступает день нашего отъезда.

Мы прощаемся с Давидом у ресепшена отеля.

— Созвонимся через несколько дней? — спрашивает он, обнимая меня на прощание. — Обсудим рабочие моменты.

— Обязательно, — киваю я. — Спасибо тебе за все.

— Это вам спасибо, — улыбается он.

Он обнимает и Лизу, и я вижу, как он треплет ее по голове, шепчет ей:

— Береги маму. И себя тоже.

— Обещаю, — серьезно отвечает дочка.

Через несколько часов самолет плавно касается земли шасси. Вот мы и дома.

Вижу, что Лиза нервничает, поджимает губы, хмурится.

— Все будет хорошо, — тихо говорю ей. — Правда будет.

Она сжимает мою руку и кивает.

Мы договариваемся, что сегодня ночуем в моей — теперь уже нашей — квартире, а завтра поедем к Кириллу забирать ее вещи.

Квартира встречает нас пустотой и легким запахом пыли, что остался после замены трубы канализации. Я иду в ванную и обнаруживаю, что за время нашего отсутствия тетя Галя даже все убрала в туалете. Правда, теперь там зияет дыра в стене, которую нужно будет заделывать, но это мелочи.

— Мам, — зовет меня Лиза, уже осмотрев комнаты, — зря ты переживала. Тут вполне себе норм. Нам хватит места.

В ее голосе слышится такая взрослая интонация, что сердце сжимается.

Ей и правда нормально или она так сказала, только чтобы успокоить меня?

Мы заказываем пиццу, ужинаем на кухне, болтаем о всякой всячине.

Перед сном я пишу Кириллу короткое сообщение: «Завтра около десяти утра заедем за вещами Лизы». Ответ приходит через несколько минут: «Хорошо. Буду ждать».

Ох, надеюсь, все пройдет более-менее спокойно, без скандалов.

Утром я просыпаюсь от звуков на кухне: Лиза уже встала и что-то готовит. Нахожу ее за плитой с яичницей.

— Доброе утро, солнышко. Спасибо за завтрак.

— Не за что, мам. Нам же теперь нужно заботиться друг о друге, да?

Эти слова одновременно греют и ранят. Греют, потому что дочка готова разделить со мной ответственность. Ранят, потому что в пятнадцать лет она не должна была бы об этом думать.

После завтрака мы собираемся и едем. По дороге я нервничаю все больше. Как пройдет эта встреча? Что скажет Кирилл? Как отреагирует Лиза?

Вскоре я паркую машину у ворот, и дочка несколько секунд стоит у двери, будто решает, входить или нет.

Затем она все-таки достает ключи и вставляет их в замок с тяжелым вздохом.

Дверь открывается, и то, что я вижу, превращает меня и Лизу в соляные столпы.

В доме как будто побывал какой-то массовик-затейник. Вся прихожая и гостиная украшены разноцветными шариками, в гостиной висит огромная растяжка: «Добро пожаловать домой!».

На столе стоит торт «Наполеон» — любимый торт Лизы.

Мы с дочкой так и замираем, не в силах сдвинуться с места.

И тут из кухни появляется сам Кирилл. Он выглядит лучше, чем три дня назад — выбрился, в чистой рубашке и брюках, даже улыбается.

— Ну проходите, чего встали, — говорит он почти весело. — Я вас ждал.

Я смотрю на все это великолепие и чувствую, как внутри закипает злость. Он что, издевается? Думает, праздничными украшениями и тортом можно загладить то, что натворил? Что можно все исправить шариками и растяжкой?

Похоже, к такому же выводу приходит и Лиза. Она стоит рядом со мной, и я чувствую, как напрягаются ее плечи.

— У нас какой-то праздник? — хлопает ресницами дочка, и в ее голосе звучит такая сталь, что у меня мурашки по коже.

— Я хотел тебя порадовать, — отвечает Кирилл, и я вижу, как он нервно сглатывает.

— Уже порадовал, — начинают дрожать губы дочери, и я чувствую, как она вот-вот сорвется. — Так порадовал, что...

И тут из кухни, словно джинн из бутылки, выплывает Людмила Александровна собственной персоной. В элегантном темно-синем платье, с безупречной укладкой, при полном параде.

Ну конечно, как я сразу не подумала! Конечно, Кирилл не мог справиться с этим дерьмом самостоятельно. Конечно, ему понадобилась мамочка, чтобы она объяснила глупым невестке и внучке, как им следует себя вести.

— Приехали наконец, — во все тридцать два белоснежных импланта улыбается она, и эта улыбка кажется мне хищной. — Как раз вовремя, я только что достала из духовки жаркое.

Мне кажется, я скриплю зубами от злости так сильно, что это слышат все.

Догадаться позвать на подмогу маменьку — это уже чересчур! Надеется, что в ее присутствии мы сразу присмиреем и безропотно сделаем все, что скажут? Что я и Лиза будем вести себя как паиньки и не устроим сцену? Что я буду молчать из-за приличий, потому что неудобно ругаться при свекрови?

Ну нет, дорогой.

— Лизочка, ну что ты встала как неродная, — продолжает увещевать внучку бабушка, подходит ближе. — Клади свой рюкзак, пойдем в столовую.

И голос у нее при этом сладко-приторный, такой, каким разговаривают с маленькими детьми.

Но Лиза не двигается с места. Она смотрит на бабушку тяжелым взглядом.

— Бабуль, а ты в курсе, что случилось? — спрашивает прямо в лоб, без обиняков.

— Конечно, милая, — не теряется Людмила Александровна, и ее голос становится мягче, — в курсе.

Она подходит к внучке и кладет руки ей на плечи, гипнотизирует взглядом. Я знаю этот прием: она всегда так делала, когда хотела кого-то убедить. Устанавливает физический контакт, смотрит прямо в глаза, говорит мягко и уверенно. Классическая манипуляция.

— Папа все осознал, все понял. Там все кончено, — говорит она, и я замечаю, как тщательно она избегает упоминать имя Ани. — Он очень страдает, хочет вернуть семью. Нужно дать ему шанс, Лизочка. Папа тебя очень любит, милая.