Змий из 70х (СИ) - Симович Сим - Страница 7

Трель черного эбонитового аппарата в коридоре надрывалась с истеричной настойчивостью, присущей лишь партийным бонзам и разгневанному начальству. Звук безжалостно резал вязкую, пропитанную страстью тишину спальни.

Лера вздрогнула. Ее пальцы, только что лениво перебиравшие светлые пряди на затылке хирурга, испуганно напряглись.

— Альфонсо… — она приподнялась на локте, обеспокоенно глядя в сторону полутемного коридора. Смятая простыня соскользнула, обнажая красивую линию плеч. — Ответь. Вдруг из больницы? Или твой отец?

Он даже не пошевелился. Лишь властно и собственнически прижал к себе ее гибкое, все еще горячее тело, зарываясь лицом в разметавшиеся по подушке русые волосы. Вдыхая аромат ее кожи, смешанный с терпким запахом их безумного утра, он лениво прикрыл фиалковые глаза.

— Если это из клиники, значит, наш глубокоуважаемый Николай Иванович наконец-то обнаружил, что в его идеальном советском королевстве не хватает пары французских ампул, — голос звучал хрипло, бархатисто и абсолютно безмятежно. — А если отец… то Гавана далеко, по телефону он меня все равно не достанет.

— Ты сумасшедший, — Лера выдохнула это почти с благоговением, медленно расслабляясь под тяжестью его рук.

Настойчивый звонок, словно поняв абсолютную тщетность своих усилий, захлебнулся собственной яростью и умолк. Вернувшаяся в квартиру тишина показалась еще более глубокой, интимной и надежной.

— Я просто умею правильно расставлять приоритеты, девочка моя.

Длинные пальцы неспешно заскользили по изгибу ее спины, изучая бархатистую кожу. Пусть весь этот забюрократизированный мир бьется в истерике за крепко запертой дверью. Пусть заведующий пьет валерьянку литрами, а парторг в ординаторской точит карандаши для новых доносов. Прямо сейчас, в этой залитой весенним солнцем комнате, не было ни эпохи застоя, ни номенклатуры, ни строгих правил. Был только мужчина, женщина и то звенящее, пьянящее чувство абсолютной свободы, которое трикстер принес с собой из другой жизни.

Альфонсо чуть отстранился, чтобы заглянуть в ее потемневшие глаза, и на его губах вновь заиграла та самая, сводящая с ума хулиганская улыбка заморского принца.

— Завтрак мы безнадежно сожгли, — прошептал он, мягко целуя ее в висок, а затем спускаясь к ключицам. — Боюсь, нам придется остаться в этой постели до самого обеда. Медицинские возражения не принимаются.

Лера тихо, грудно рассмеялась, запрокидывая голову и снова обвивая руками его шею, с готовностью сдаваясь на милость победителя.

Громкий, беспардонный стук в массивную входную дверь разорвал томную, пропитанную негой тишину почти в полдень. Стучали не костяшками пальцев, а чем-то тяжелым — скорее всего, массивным перстнем или набалдашником трости.

Лера недовольно поморщилась во сне и глубже зарылась в подушки, натягивая на обнаженные плечи край пухового одеяла.

Вздохнув, хирург нехотя поднялся с постели. Искать разбросанную по всей квартире одежду или шелковый халат совершенно не хотелось. Рука привычным, небрежным жестом подхватила с пола смятую белоснежную простыню. Одно неуловимое движение — и ткань обернулась вокруг узких бедер на манер античной тоги, оставив открытым рельефный торс. В таком виде, босиком, с растрепанными платиновыми волосами и печатью недавних страстей на лице, он напоминал заскучавшего патриция, к которому посмели вломиться варвары.

Щелкнул английский замок. Дверь распахнулась.

На пороге, тяжело отдуваясь и вытирая багровое лицо клетчатым платком, стоял невысокий, но невероятно тучный мужчина в дорогом, явно пошитом в спецраспределителе сером костюме. Из-за его спины маячила хмурая физиономия водителя-охранника в надвинутой на брови кепке.

— Змиенко? — гость попытался взять быка за рога, рявкнув так, чтобы с порога показать, кто здесь власть и чьи правила игры. Но голос предательски дал петуха.

Взгляд чиновника наткнулся на возвышающегося над ним заморского принца в одной простыне. Наглость, сквозящая в расслабленной позе хирурга, вальяжно прислонившегося плечом к дверному косяку, сбивала с толку. Фиалковые глаза смотрели сверху вниз с таким ледяным, аристократическим высокомерием, что вся партийная спесь незваного гостя мгновенно испарилась.

— Приемные часы в Первой Градской, гражданин, — бархатный баритон прозвучал убийственно спокойно. — А здесь частная территория. И если вы не курьер с ящиком кубинского рома от моего уважаемого батюшки, то вы ошиблись дверью.

Гость нервно сглотнул, воровато оглянувшись на пустую лестничную клетку.

— Альфонсо Исаевич… Мне сказали, вы беретесь за… особые случаи. Без оформления в спецполиклинике. Меня зовут Альберт Геннадьевич, я из министерства внешней торговли.

Трикстер внутри довольно усмехнулся. Внешняя торговля. Загранкомандировки. И паническое нежелание светиться в ведомственной поликлинике, где каждая строчка в медицинской карте рано или поздно ложится на стол товарищам в строгих серых костюмах. Классика жанра.

— Альберт Геннадьевич, — имя было произнесено с легкой, издевательской расстановкой. — Позвольте угадать. Недавняя командировка в братскую республику? Или, может, деловая поездка в Париж? И теперь вас беспокоит жжение, которое совершенно несовместимо со званием примерного семьянина и видного члена партии?

Министерский работник пошел пятнами, цвет которых варьировался от свекольного до пепельно-серого. Охранник за его спиной тактично сделал вид, что оглох и очень заинтересовался побелкой на потолке.

— Откуда… — прохрипел чиновник, судорожно сминая в кулаке платок.

— Элементарная диагностика по цвету лица и бегающему взгляду, — изящная кисть руки поправила узел на импровизированной тоге. — Спешу разочаровать. Я виртуозный хирург, а не венеролог, Альберт Геннадьевич.

— Да нет же! — гость взмолился, переходя на отчаянный, сдавленный шепот. — Какая венерология! Геморрой! Острейший тромбоз узла, сил нет терпеть. Сесть не могу, стоять больно, даже дышать тяжело. А завтра лететь в Бонн, подписывать важнейший контракт на поставку станков! Если лягу в «Кремлевку», меня спишут с рейса, пустят заместителя, а он меня подсидит, как пить дать подсидит! Умоляю, доктор. Любые деньги. Любой дефицит.

Пальцы пианиста задумчиво барабанили по деревянному косяку. Картина складывалась просто восхитительная. Представитель высшей номенклатуры, готовый отдать полцарства за то, чтобы ему без лишнего шума решили крайне деликатную проблему ниже спины. Идеальный пациент для того, кто привык обходить систему и жить исключительно по своим правилам.

— Любой дефицит, говорите? — уголок губ медленно пополз вверх, обнажая ту самую хулиганскую, совершенно дьявольскую улыбку. Смятая простыня на узких бедрах смотрелась сейчас как мантия полноправного короля. — Проходите, Альберт Геннадьевич. Только обувь снимите. Терпеть не могу, когда топчут мой паркет. И отправьте вашего цербера погулять во двор, настоящая медицина не терпит лишних глаз.

Оставив чиновника покорно расшнуровывать заграничные ботинки трясущимися руками, хирург неспешно развернулся и пошел по коридору, чувствуя, как новый день в Советском Союзе начинает играть совершенно изумительными красками.

Просторная гостиная встретила гостя полумраком и запахом дорогого табака. Альфонсо вальяжно опустился в глубокое кожаное кресло, закинув ногу на ногу. Белоснежная простыня ниспадала живописными складками, ничуть не умаляя его поистине королевского величия.

Альберт Геннадьевич, оставшись в одних носках, семенил следом, неловко переминаясь с ноги на ногу. Его пухлые пальцы судорожно теребили пуговицу пиджака.

— Итак, Бонн, — прервал затянувшуюся паузу хирург, сцепив длинные пальцы в замок. — Капиталистический рай, где делают отличные автомобили и потрясающее медицинское оборудование.

— Я… я могу заплатить рублями. Или чеками «Внешпосылторга», — торопливо забормотал чиновник, доставая из внутреннего кармана пухлый бумажник. — Сколько скажете, Альфонсо Исаевич. Пятьсот? Тысячу?