Змий из 70х (СИ) - Симович Сим - Страница 50

— Опять выдергивают? — с порога спросила она, стягивая тонкие перчатки.

— В отделении форменный дурдом, — Ал устало привалился плечом к стене. — Главврач слег с давлением после вчерашнего. А в приемный привезли какую-то театральную звезду. Орет дурниной, швыряется лотками в дежурных и требует лично меня. Придется ехать, вправлять мозги советской богеме.

Лера понимающе покачала головой, забрала у него продукты и унесла на кухню. Вернувшись, она подошла вплотную. От нее упоительно пахло зимней свежестью, сладкой ванилью и домом.

Ее прохладные пальцы мягко коснулись его колючей щеки.

— Значит так, светило медицины, — в ее голосе зазвучала та самая ласковая, но непререкаемая женская строгость. — Никакой богемы, пока ты не придешь в норму. У тебя есть сорок минут. Марш в ванную, под самый горячий душ. А я пока соображу ужин. Поедешь сытым и в адекватном состоянии, иначе я просто запру дверь и спрячу ключи. Ясно?

Ал хотел было по привычке съязвить про клятву Гиппократа и врачебный долг, но посмотрел в ее глубокие темные глаза и капитулировал. Вся его напускная жесткость моментально растаяла.

Он молча кивнул и побрел в ванную, на ходу стягивая через голову домашнюю рубашку.

А выстуженная, еще десять минут назад звенящая от одиночества квартира начала стремительно оживать. На кухне зашипело масло на раскаленной чугунной сковороде. Воздух наполнился густым, дразнящим ароматом жареного мяса, черного перца и пряных специй. Лера хозяйничала у плиты, безжалостно выгоняя из углов утреннюю меланхолию и превращая это жилище в их личную, непробиваемую крепость.

Ванную комнату заволокло густым, непроницаемым паром.

Ал стоял под тугими, обжигающими струями воды, упершись ладонями в скользкий кафель стены. Он опустил голову, позволяя кипятку безжалостно бить по затекшей шее и широким плечам.

С каждым потоком воды в сток уходила накопившаяся за эти безумные сутки грязь. Запах въедливой больничной карболки, тяжелый дух бандитского подвала, металлический привкус адреналина и липкий пот от приставленного к виску нагана.

Вода смывала всё, возвращая ему ощущение собственного тела.

Дверь тихо скрипнула, впуская в душное помещение полоску прохладного коридорного воздуха.

Ал даже не обернулся. Он просто прикрыл глаза, безошибочно узнавая легкие шаги.

Сквозь белую пелену пара к нему подошла Лера. В руках она держала большое махровое полотенце, пахнущее морозом и чистотой.

Она не стала ничего говорить. Просто дождалась, когда хирург закрутит тяжелые хромированные вентили, отсекая шум воды.

Тишина ванной комнаты наполнилась лишь звуком падающих капель и его глубоким, размеренным дыханием.

Лера накинула пушистую ткань на его мокрые плечи и мягко провела руками по напряженной спине. Ее пальцы были удивительно прохладными и нежными на контрасте с распаренной кожей.

— Ты словно каменный, — тихо произнесла девушка, бережно промокая его темные, слипшиеся волосы.

Ал развернулся и привлек Леру к себе. Он уткнулся влажным лицом в изгиб ее шеи, вдыхая родной аромат.

— Просто слишком долгая ночь, — глухо отозвался он. — И слишком много чужих судеб в одних руках.

Она понимающе погладила его по щеке, стирая случайную каплю воды. В этом простом, совершенно обыденном жесте было столько силы и спокойствия, что Ал почувствовал, как сжимавшая грудь невидимая пружина наконец-то лопнула.

Он снова становился простым человеком. Не спасителем в белом халате, не упрямцем, играющим со смертью, а просто уставшим мужчиной, который вернулся домой.

— Пойдем, — Лера мягко потянула его за собой. — Твой ужин стынет. А тот капризный театральный деятель, будь он неладен, подождет еще полчаса. Мир не рухнет.

Маленькая кухня встретила их мягким светом настенного бра и одуряющим, густым запахом жареного мяса.

На столе стояли две тарелки с истекающими соком стейками, крупно нарезанные овощи и пузатая бутылка темного грузинского вина. После ледяного душа и всех потрясений этой долгой ночи Ал чувствовал зверский, первобытный голод.

Опустился на табурет и принялся за еду молча, быстро и жадно. Лера сидела напротив. Она почти не притронулась к своей порции, подперев щеку рукой и просто наблюдая за тем, как к ее мужчине возвращаются силы. В ее хрустальном бокале мерно покачивалось рубиновое вино.

— Опухоль плотно легла на артерию, — Ал наконец отложил вилку и сделал большой глоток терпкого «Саперави», чувствуя, как приятное тепло расслабляет мышцы. — Местный консилиум уже мысленно заказывал венки. А я смотрел на эти размытые снимки и понимал, что вижу лазейку. Тот самый единственный, крошечный шанс.

Он умолчал о казахской мафии, дуле старого нагана у виска и Виктории.

Лера внимательно слушала, не перебивая и ловя каждое изменение в его лице.

— Знаешь, что пугает по-настоящему? — хирург криво усмехнулся, разглядывая бордовые блики на стенках бокала. — Не страх зарезать министра на столе. Меня пугает то, как сильно я подсел на этот кураж. Когда стоишь под слепящими лампами и понимаешь, что прямо сейчас держишь саму смерть за горло и можешь переписать чужую судьбу. Этот адреналин… он сводит с ума.

Девушка протянула руку через стол и накрыла его широкую ладонь своими прохладными пальцами.

— Ты не Бог, Ал. И не судья, — ее голос зазвучал тихо, но каждое слово попадало точно в цель, уверенно гася его разыгравшуюся гордыню. — Ты просто человек с гениальными руками. А твой адреналин — это вовсе не жажда власти над чужими судьбами.

Она погладила большим пальцем костяшки его руки, глядя прямо в потемневшие фиалковые глаза.

— Это жажда жизни, Ал. Ты до одури любишь саму жизнь и вырываешь ее зубами у смерти каждый раз, когда берешь в руки скальпель. Ты просто слишком сильно хочешь, чтобы они все жили. И злишься на систему, которая сдается раньше времени.

Ал замер. В этой маленькой хрупкой балерине таилась колоссальная мудрость, которая одним простым объяснением разбивала вдребезги его внутреннего циника. Тяжелый ком напряжения окончательно растворился, уступая место глубокому, абсолютному умиротворению.

Он поднес ее ладонь к губам и бережно поцеловал тонкие пальцы.

Ал одним глотком допил вино и со стуком поставил бокал на стол. Усталость окончательно отступила, уступив место спокойной, холодной собранности.

— Спасибо, — он тепло улыбнулся, поднимаясь с табурета. — Ты приводишь меня в чувство лучше любой терапии. Ложись спать. Я быстро вправлю мозги этому театральному деятелю и вернусь.

Лера тоже поднялась. Она скрестила руки на груди, и в ее темных глазах заплясали знакомые упрямые искры.

— Даже не надейся, Змиенко. Я еду с тобой.

— На улице минус пятнадцать, метель и глухая ночь, — попытался воззвать к голосу разума хирург. — Зачем тебе ехать в холодную больницу?

— Вот именно, — безапелляционно заявила девушка, уже доставая из шкафа свое светлое пальто. — Должен же кто-то проследить, чтобы лучший врач столицы не придушил гордость советской сцены голыми руками прямо в смотровой. Посижу в твоей ординаторской, попью чай с Катюшей.

Спорить с ней было абсолютно бесполезно. Да Ал, признаться честно, не очень-то и хотел оставлять ее одну в пустой квартире после такой тяжелой ночи.

Спустя десять минут они вышли из теплого подъезда в колючую, заснеженную московскую зиму.

Тяжелая дверца черной «Волги» плотно захлопнулась, отсекая завывание ледяного ветра. Ал повернул ключ в замке зажигания. Стартер натужно крутнул застывшее масло, мотор недовольно чихнул, но послушно завелся. Салон тут же наполнился мерным, успокаивающим гудением.

Хирург дождался, пока печка начнет гнать теплый воздух, и покрутил ручку настройки старенького радиоприемника. Сквозь легкое шипение ночного эфира пробилась тихая, бархатная джазовая мелодия — густой ритм контрабаса и меланхоличный саксофон.

Дворники с ритмичным скрипом смахивали тяжелые хлопья снега с лобового стекла. Желтые нимбы уличных фонарей выхватывали из темноты абсолютно пустые проспекты. Огромный город спал, укрывшись плотным белым одеялом.