Шляпа Вермеера. XVII век и рассвет глобального мира - Брук Тимоти - Страница 2

Больше никаких следов Вермеера в Делфте не сохранилось. Мы знаем, что он вырос на постоялом дворе своего отца недалеко от Рыночной площади, а почти всю свою взрослую жизнь прожил в доме тещи, Марии Тине, на Ауде Лангендийк, или Старой длинной дамбе. Именно здесь его окружал постоянно растущий выводок отпрысков, обитавших на нижнем этаже дома; в мастерской наверху он написал большую часть своих картин; и здесь же скоропостижно скончался в возрасте 43 лет, когда его долги выросли, а источник вдохновения иссяк. Дом был снесен в XIX веке. От жизни Вермеера в Делфте не осталось ничего осязаемого.

Окунуться в мир Вермеера возможно лишь благодаря его картинам, и то не в Делфте. Из 35 сохранившихся доныне картин (тридцать шестая, украденная из музея Изабеллы Стюарт Гарднер в Бостоне в 1990 году, до сих пор не найдена) ни одной не осталось в его родном городе. Они были проданы после смерти художника или выставлены на аукционах и теперь разбросаны по 17 галереям — от Манхэттена до Берлина. Три работы хранятся в Маурицхёйсе, королевской картинной галерее в Гааге. Не так уж далеко от Делфта — в XVII веке Гаага находилась в четырех часах пути по реке, а сегодня — всего в десяти минутах езды на поезде, — но эти картины все равно уже не там, где были написаны. Увидеть картины Вермеера можно, но только не в Делфте. В Делфте не осталось полотен Вермеера.

Можно привести сколько угодно объяснений, почему Вермеер должен был родиться как художник именно в Делфте, — от местных традиций живописи до особенностей света, падающего на город. Но они не позволяют утверждать, что Вермеер не создал бы свои замечательные картины, если бы жил в любом другом уголке Голландии. Контекст важен, но не настолько. Точно так же я мог бы выдвинуть множество причин, объясняющих, почему всемирная история межкультурного взаимодействия в XVII веке должна начинаться с Делфта. Но они не убедили бы вас в том, что Делфт был их единственной отправной точкой. В сущности, там не произошло ничего такого, что кардинально изменило бы ход истории, за исключением, возможно, истории искусств, и я даже не буду пытаться утверждать обратное. Я начал с Делфта просто потому, что случайно упал там с велосипеда, просто потому, что там жил Вермеер, и потому, что мне нравится смотреть на его картины. До тех пор, пока Делфт не заслоняет нашего взгляда на мир XVII века, эти причины, как и любые другие, годятся для выбора этого города в качестве места, где можно постоять и полюбоваться открывающимся видом.

Предположим, я выбрал бы другую исходную точку для этой истории: скажем, Шанхай, куда пути-дороги привели меня спустя несколько лет после того памятного визита в Делфт и определили мою будущую карьеру китаиста. Это тоже соответствовало бы замыслу настоящей книги, поскольку Европа и Китай — два полюса взаимосвязей, которые я здесь описываю. Изменил бы выбор в пользу Шанхая историю, которую я собираюсь рассказать? Вполне возможно, что изменил бы, но совсем незначительно. Шанхай похож на Делфт, если мы ищем сходство за очевидными различиями. Как и Делфт, Шанхай построен на суше, когда-то находившейся под водой, и зависел от системы каналов и шлюзов для осушения болот, на которых он покоится. Название Шанхай можно перевести как «город на море». Шанхай точно так же был городом-крепостью (хотя его обнесли крепостной стеной только в середине XVI века для защиты от Японии, Пересеченный каналами и мостами, он имел прямой выход по воде к океану. Он был центром торговли и сельскохозяйствен кого производства, созданного на осушенных землях, центром кустарного производства тканей из хлопка. В Шанхае не было городской буржуазии, которую (и для которой) живописал Вермеер, и, пожалуй, он не мог похвастаться таким же уровнем культуры и утонченности. Его самый выдающийся уроженец (и новообращенный католик) Сюй Гуанци в письме от 1612 года называл Шанхай местом «вульгарных манер». Тем не менее богатые семьи Шанхая покровительствовали искусствам и не стеснялись показного богатства, в том числе покупки картин, напоминая замашками торговую элиту Делфта. Еще более поразительное совпадение состоит в том, что Шанхай был родиной Дун Цичана, величайшего художника и каллиграфа своего времени, который изменил традиции живописи и заложил основы современного китайского искусства. Нет смысла называть его китайским Вермеером или Вермеера — голландским Дун Цичаном; но параллель слишком интересна, чтобы оставить ее без внимания.

Сравнение Делфта и Шанхая может показаться поверхностным, если учесть их различия. Прежде всего, разницу в масштабе: в середине века в Делфте проживало всего 25 тысяч человек и он занимал шестое место по численности населения среди голландских городов. В Шанхае до голода и беспорядков 1640-х годов городское население было вдвое больше, а сельское составляло полмиллиона человек. Более существенны политические различия: Делфт был важным оплотом недавно возникшей республики, которая свергла испанских Габсбургов, а Шанхай как административный центр оставался под надежным контролем империй Мин и Цин[1]. Делфт и Шанхай следовали разной государственной политике, регулировавшей взаимодействие с внешним миром. Голландское правительство активно создавало торговые сети по всему миру, в то время как китайские власти проводили политику ограничения внешних контактов и торговли (вызывавшую горячие споры внутри Китая). Эти различия весомы, но я отношусь к ним не слишком серьезно, потому лишь, что они не особо влияют на цель этой работы — передать ощущение большого целого, частями которого были и Шанхай, и Делфт: мира, в котором люди создавали связи и обменивались товарами и знаниями так активно, как никогда раньше. Эта история будет такой, какая она есть, независимо от того, с чего начинать рассказ.

Выбор Делфта как отправной точки отчасти связан с его сохранившимся наследием. Свалившись с велосипеда в Делфте, я как будто окунулся в атмосферу XVII века. Ничего подобного не случится, если вы упадете с велосипеда в Шанхае. Там прошлое так тщательно стерто сначала колониализмом, потом государственным социализмом и совсем недавно — глобальным капитализмом, что дверь в династию Мин открывают только библиотечные полки. Обрывки памяти хранят лишь маленькие улочки вокруг Юйюаня, «сада радости», в самом сердце некогда «старого города». Строитель, заложивший сад в конце XVI века, задумывал его как подарок отцу, уходящему на покой, но со временем вокруг сада выросла небольшая площадка для общественных собраний, куда наведывались и художники, чтобы продать свои работы. Однако за прошедшие столетия окрестности были так основательно застроены, что теперь можно лишь догадываться о том, как выглядел сад в эпоху династии Мин.

Но я неспроста начинаю свой рассказ в Делфте, а не в Шанхае, и причиной тому стало уникальное собрание картин делфтской жизни кисти Яна Вермеера. Дун Цичан не оставил такого собрания видов Шанхая, сбежав из города, как только смог позволить себе перебраться в столицу префектуры. Вермеер оставался в родных местах и изображал то, что видел. Рассматривая его полотна, мы словно попадаем в живой мир реальных людей в окружении вещей, создающих атмосферу дома. Загадочные фигуры на его картинах таят в себе секреты, о которых мы никогда не узнаем, потому что это их мир, а не наш. И все же художник пишет эти образы в такой манере, что возникает ощущение, будто мы заходим в личное пространство. Впрочем, все это «кажущееся».

Вермеер настолько владел живописной техникой, что мог обмануть глаз, заставив поверить, что холст — это просто окно, через которое зритель рассматривает объекты, запечатленные художником, будто наяву. Французы называют такой прием в живописи trompe I’oeil — тромплей, обманка. На картинах Вермеера места, которые мы видим, реальные, но, возможно, не совсем такие, какими он их изобразил. В конце концов, Вермеер — не фотограф. Он, как иллюзионист, втягивает нас в свой мир, мир буржуазной семьи, живущей в Делфте в середине XVII века. Даже если Делфт выглядел несколько иначе, факсимиле достаточно близко к оригиналу, чтобы мы могли войти в этот мир и подумать о том, что там находим.