Лес будет помнить наши следы - Началова Екатерина - Страница 11

Глянув на бессознательного сына, я побежала за мужчиной. Закрыв дверь в комнату, Дрей выпрямился, оглядел меня, негромко, но с внушением, заговорил.

– Значит так, трепетная мать… Как выползет, не спрашивай его ни о чем. Не трезвонь, не пили! Дай воды, молока там, бульона… Передай, что я велел зайти. Поняла? Не проси, не требуй! Просто передай, что старший за должок велит зайти. Он поймет.

– Что значит «за должок»? – переспросила, насторожившись. В ночном доме мы переговаривались шепотом.

– То и значит. Будет возвращать, – серьезно ответил Дрей, пристально глянул на меня и, раньше, чем я пришла в ужас от слова «должок», хмыкнул. – Да не бойся ты… Поучу немного. Знаю я что он жрет, и как с этим бороться… Всё.

Он уже собрался развернуться. Я схватилась за его бок левой рукой, не собираясь отпускать без ответов.

– Стой. Как бороться?

– Лучше спроси «кто».

– Кто?!

– Не ты, – получила неприятный ответ. – Где отец?

Я поняла, что он спрашивает про отца Рикона. Говорить об этом я не собиралась.

– Кабаны в землю зарыли, – буркнула.

– Тогда или отрывай, или не лезь, – безжалостно сообщил мужчина. – Тебя все равно не послушает.

Он оглядел мое озабоченное лицо и кивнул на руку.

– Что с рукой?

Прижимая руку, я помотала головой.

– Ничего…

– Вижу я твое «ничего».

Широко шагнув к двери, Дрей вздохнул, резко развернулся и неожиданно сжал мое многострадальное плечо пальцами. У меня аж искры из глаз полетели от боли. Не удержавшись, я вскрикнула, стряхнула его руку.

– М-м! Не трогай! Уходи!

Дрей снова шумно выдохнул, сдвинул брови.

– Беда за бедой. Что ж за ночь такая… – пробормотал. – Давай уж гляну.

Он потянулся к моей руке.

– У себя посмотри, – не далась.

– Сорвала? Я даже не нажал.

– Не надо ничего! Иди.

– Надо.

– Иди домой!

– Показывай плечо, я сказал! Где твоя комната? Здесь?

Несколько минут мы шепотом препирались. Стоя в темном коридоре в ночной рубашке, я обороняла руку, а Дрей наступал. Боясь разбудить маму, толком шуметь я не могла, обороняться одной рукой получалось плохо, поэтому мужчина все-таки дотолкал меня до комнаты, где все еще горела одинокая свеча.

– Сядь. Я сказал, сядь на кровать и молчи, – приказал, закрывая дверь и предупреждая мою попытку выбраться. – Рисания! А ну… Да не съем я тебя! Знаю, что делаю.

– Не трогай!

– Потом хуже будет.

– Пусть!

– Дура ты. Опухло уже, горячее. Живо руки вниз!

Я снова дергалась, пытаясь увильнуть от мужской руки, но Дрей, не церемонясь, убрал ладонь, которой я прикрывала плечо, и деловито ощупал кожу.

– Пальцами двигаешь? Тут больно? А так?

– Да… Нет… Да! Да! Ай!

Плечо покраснело, налилось и, по ощущениям горело. Я не могла толком поднять руку.

– Как получилось?

Вопрос был строг и серьезен. Дрей не в шутку осматривал мою руку, как заправский лекарь, правда лекаря он совсем не напоминал. Придвинув стул к кровати, он сидел передо мной полностью одетый, широко расставив ноги, хмурый. Свеча освещала резкое лицо мужчины с одной стороны, ярко подчеркивая шрамы и скулы; тени с другой стороны полностью скрывали вторую половину лица.

– Маму переворачивала… – созналась, смирившись с осмотром, и невольно потерла голую кожу. Моя ночная сорочка была длинной, но без рукавов.

– Ясно. Вперед сорвала… Неприятно, но не страшно. Обычное дело, – уверенно заключил Дрей. – Я помогу.

– Как ты поможешь… Ты лекарь что ли?

– Вроде того… Много раз вправлял… Лечь надо. Не дергайся, я знаю, что делать.

Не успела я ничего понять, как уже лежала на кровати, а Дрей, нависнув сверху, складывал мне руку на пояс. Действовал он со знанием дела, я только подивиться успела.

– Это больно? – испуганно спросила, глядя на темнеющее надо мной лицо.

– Да. Но терпимо… Я осторожно, – он настойчиво подтянул мой локоть к животу, развернул, и крепко сжимая двинул от себя. В плече щелкнуло. Я только охнула. Из глаз невольно полились слезы.

– Все уже, не плачь.

Жесткие мужские пальцы отпустили локоть.

– Сейчас… Подвяжу тебя еще.

Вытирая слезы, я всхлипнула. Дрей оглянулся по сторонам и просто подхватил со стула передник, быстро сложив его в одну длинную полосу.

– Давай, поднимайся.

Он помог мне приподняться; усадил, придерживая за спину.

– Руку на пояс положи. Теперь замри… Сейчас.

Один край передника, Дрей обмотал вокруг предплечья, затем протянул полосу ткани над левой грудью, под руку, затем по спине. Перевязывая плечо, он наклонялся ко мне совсем близко. Я чувствовала его запах: кожи, волос, тела. Свежий пот, река, земля, дым, мужчина. Я вдруг поняла, что у него чистое дыхание. И одежда – вся пахнет рекой.

– Ты… за ним в воду бросился?

– Теперь поберечься надо будет… – негромко сказал Дрей вместо ответа. – Не тягай никого.

Еще один оборот над грудью и – случайное касание. Мне показалось, что на мужских щеках проявился слабый румянец.

– Извини.

– Ничего…

На этот раз никаких определений про «дыньки» Дрей не сказал, только сильнее сжал челюсти.

– Готово. Ложись.

Снова мужская рука на спине – заботливая, поддерживающая. Дрей подтянул и уложил меня на подушку, затем решительно накрыл одеялом по самую шею. Одеяло неожиданно подоткнул – под плечами, на поясе, тщательно завернул под ноги. Я только пораженно хлопала ресницами.

Дрей – он же друг Шира, правая рука.

– Лучше?

Растерянно кивнула.

– Спасибо…

В этот момент свеча, догорев, погасла, и по комнате побежала, забираясь в носы, тонкая пахучая лента дыма. Дрей помедлил, покусал губы. Он сидел рядом с кроватью, не двигаясь. Я чувствовала, как его руки широко упираются в матрас.

Мальчишка, кричащий вместе с другими: «Сосна ходячая!»

– У тебя бывало так… – Дрей заговорил в темноте, сбивая мои воспоминания. – Живешь – и обнаруживаешь, что не понимаешь… Что делаешь, зачем делаешь, куда пришел…? Вокруг суетятся, как-то живут, им нормально, а ты… Как будто другой дорогой шел и забрел… Куда-то. Вообще не понятно, зачем ты тут… Глаза другие, иначе смотрят. Зачем топчешь траву, зачем живешь… Бывало у тебя так, Риса?

Внезапная откровенность, по сути, малознакомого мужчины, прозвучала почему-то естественно и близко.

– Не знаю… – прошептала. – У меня бывает так, что живешь… А на самом деле – нет жизни. Глаза вроде смотрят, ноги вроде ходят, а не чувствую ничего, как мертвая… Жизнь закончилась давно, лет десять назад. И меня уже нет давно, просто не похоронили. А никто не замечает, потому что никто и… не заметил.

На глаза почему-то навернулись слезы – поверх тех, что от боли. Мужские костяшки мягко коснулись щеки.

– Тоже мучаешься, кувшинка? Есть ты, есть… Живая. Красивая…

Я видела, как блестят глаза Дрея в полумраке и, затаив дыхание, смотрела только на них. Слов почти не слышала.

– А ты же… Женщина Шира? – тихо и прямо спросил.

А вот «Шир» услышала. Его имя сейчас прозвучало неприятно. И так горячие щеки заполыхали еще сильнее.

– Что? – я аж возмутилась. – Нет! С чего ты взял?

– Так… – Дрей неопределенно мотнул головой, со странным смущением поводя головой. Хотя, может мне так показалось. – Я это… Калитку твою сломал. Утром приду, починю.

– Она не…

С языка чуть не сорвалось, что калитка уже была сломана, но я вовремя прикусила язык.

– Приходи…

– Лежи. Сам выйду.

Лежа в кровати, я прислушивалась к удаляющимся мужским шагам. Прослушала, как Дрей осторожно закрыл дверь и пошел через двор. Мне не хотелось, чтобы он уходил, но сказать «не уходи» я не могла, язык не повернулся. Я ведь его совсем и не знала; он должен был уйти, конечно, должен, но…

Я лежала с открытыми глазами долго, боясь пошевелиться. Не из-за плеча, его я как раз почти не чувствовала. Я боялась стряхнуть с себя, со своих рук и кожи неожиданную заботу. Мне же с детства никто не подтыкал одеяла.