Развод в 45. Богатые тоже платят (СИ) - Беж Рина - Страница 13

Сыграть «на дурака» или в молчанку у него не выйдет.

Я больше ни ему, ни его милашке-кудряшке не позволю держать меня за лохушку и щедро раздавать «умные советы», как мне быть, куда идти, с кем и что делать.

Не-а. Пусть сами ими пользуются.

А я поступлю как поступает врач, когда обнаруживает у пациента острый аппендицит. Удалю аппендикс, то бишь Бардина, без раздумий и как можно скорее, чтобы избежать опасности для жизни. Точнее, для моей нервной системы.

И никаких: «А давай подождем», «Обсудим», «Не будем торопиться с решением вопроса» не будет.

Умерла, так умерла.

— Светуль, ты же у нас только на прошлой неделе всех врачей по обменной карте проходила, — напоминаю старшей дочери. — Если не ошибаюсь, лор тебя тоже осматривал и никаких проблем со слухом не выявил.

— Да… но… мама… ты говоришь такое…

Фыркает Лана, качая головой, будто к порядку и сохранению серьезности меня призвать хочет.

Я лишь развожу руки в стороны и подбородком указываю на примолкшего Анатолия:

— А мама тут не причем, дорогая! Все вопросы к вашему производителю.

— Папа?! — оживает Ришка, сверкая глазами. Точнее, слезами в них. В голосе прослеживается назревающая истерика. — О чем нам говорит мама?

Младшенькая скукоживается на стуле, обнимая себя руками. Будто хочет защититься от всего мира.

Мне безумно сильно ее жаль. Но отступать все равно не собираюсь. Лучше резать хвост сразу и целиком, чем частями.

— Э-э-э… дочь… понимаешь… я… тут… так получилось… — мямлит Анатолий, а меня злость берет.

— Так получилось, девочки, что ваш не в меру активный папа нашел вашей старой кошёлке — маме замену, — произношу, подпитываясь здоровой злостью. — Молодую и красивую куколку. Правда, забыл мне об этом сообщить.

— Молодую и красивую куколку? — морщится Риша.

— Точно. Двадцать девять лет девушке.

— Но она же почти моя ровесница! — охает Лана.

— Любви все возрасты покорны, — парирую в ответ.

— А ты не ошиблась? — снова Ришка.

— О, нет, милая. Я видела и разговаривала с ней так же, как сейчас с тобой.

— Какая мерзость! Буэ…

Солидарна на все сто.

Там не просто «буэ», а «буэ-буэ» в квадрате.

— Мам, а как ты о ней узнала? — интересуется Лана.

Девчонки смотрят исключительно на меня, ловя все до одной эмоции. А я смотрю в глаза Бардина.

— С тетей Галей на вызов приехала. А там ваш папуля со своей лапулей, малость неодетые и сильно притомившиеся.

— Вика! Хватит! — повышает голос Анатолий, еще и по столу кулаком бьет.

Но я лишь моргаю, а девчонки, переживая потрясение, даже не замечают.

— Боже! — выдыхает старшая, качая головой.

— Папа! Как ты мог? — вскрикивает младшая, зажимая рот ладошкой.

— Я, что, у вас разрешение спрашивать должен? — срывается на крик единственный в доме мужчина.

Хотя, мужчина ли?

А потом он обрушивает все негодование на меня одну.

— Черт! Вика, ну вот что ты за дура такая?! Кто тебя за язык тянул, а?! Зачем надо было портить такой прекрасный день?

— Какой день, Толя? — откидываюсь на спинку стула и скрещиваю руки на груди. — Внезапно свалившееся в конце апреля восьмое марта?

— Какое еще восьмое марта? Что ты несешь?

Как только Бардин повышает голос, девчонки затихают, и только глаза на лице остаются живыми и подвижными.

— Правду, в отличие от тебя, дорогой. А что не так? — приподнимаю бровь. — Давай по-честному. Не застукай я тебя голым в квартире твоей подружки, мы с дочками так и радовались бы ежегодным скромненьким идентичным «веникам» из тюльпанов. А тут, смотри-ка, наш папка в кои-то веки на разнообразие раскошелился. Лилии, розы, билеты на море. Еще и цацку мне притащил. Золото, а не мужик.

Сарказм Бардина жалит четко в зад, и он возмущенно выдыхает:

— Цацку притащил, Вика? Да ты хоть знаешь, дорогая жена, сколько я за эту красоту денег отвалил? Знаешь?

— Приблизительно, — пожимаю плечами, абсолютно не впечатлившись шестизначной цифрой. — Кстати, я сегодня одну похожую уже видела. На руке твоей любимки, которая ко мне приходила.

— Азалия? К тебе?

— Сама в шоке, — подмигиваю. — Вот уж не думала, что так быстро соскучится.

— Не мели чушь! Зачем она приходила?

— Душу раскрывала, вещая про вашу неземную любовь и слезно просила тебя отпустить, — усмехаюсь, глядя ему в глаза. — Вы с ней на удивление очень похожи, оба без поноса жить не можете. Ты фекального, а она словесного.

— Вика, прекрати! — рявкает.

— Да с удовольствием, — вскидываю руки вверх. — Только утоли любопытство, кому браслетик дороже купил? Жене или любовнице? Хотя, знаешь, Толь, неинтересно! Лучше ответь, тебя совесть не мучает семейный бюджет на шлюх тратить, а? По ночам спокойно спишь? Без кошмаров?

— Это мои деньги! — поднимается он из-за стола и нависает над нами, будто коршун.

Только я не то, чтобы не из пугливых. Просто сзади меня газовая плита стоит, а на ней увесистая сковородка. Двадцать шесть сантиметров в диаметре. Чугунная. Надежная.

Идеальное оружие против охреневших мужиков.

И ведь даже рука не дрогнет.

— И давно ты, Анатолий, стал делить семейный бюджет на наш общий и твой личный?

Демонстрирует мне белоснежную улыбку.

— Тогда, Виктория, когда стал больше тебя зарабатывать, ясно?

— Вполне.

Киваю, делая мысленную пометку выяснить все возможное про доходы своего благоверного.

— И мне вполне всё ясно! — выкрикивает Ришка. Спрыгнув со стула, отчего тот заваливается на бок, она убегает прочь. — Предатель! Ненавижу!

— Папа, ты меня разочаровал, — спокойно произносит Лана, поднимаясь на ноги. И вслед за младшей сестрой покидает кухню.

Закрыв глаза, Бардин растирает лицо ладонями, а когда перестает, отчитывает меня, как нашкодившего щенка:

— Довольна? Добилась своего? Теперь из-за твоего поганого языка одна наша дочь будет страдать! А вторая меня ненавидеть! Какая же ты, Вика… сука!

— Такой я стала, живя с тобой, дорогой, — парирую, улыбаясь.

Да, Бардин. Теперь я тебе часто буду улыбаться. Чтоб ты бесился и зубами от злости скрежетал.

А слез… слез моих ты не увидишь.

Ни за что.

ВИКТОРИЯ

Задерживаться в компании человека, которого искренне и глубоко презираю, нет ни малейшего желания. И на посуду плевать, позже помою.

Оставив все, как есть, покидаю кухню и иду к лестнице на второй этаж.

— Мы не договорили, Вика, — летит твердое в спину.

— Ошибаешься, Толя. Всё важное, мы друг другу уже сказали, — бросаю, даже не обернувшись.

— Хочешь сказать, что это всё? Между нами?

Поднявшись на третью ступень, всё-таки останавливаюсь и медленно оборачиваюсь.

— А ты решил, что обзавелся безлимиткой на грехи? — выгибаю бровь. — Уверовал, что будешь беззаботно срать там, где ешь, а родные тебе лишь погрозят пальчиком, пожурят: «Ай-ай-ай, как нехорошо!» и успокоятся? Нет, Анатолий. Этому быть не суждено.

— Уверена? Не пожалеешь потом?

Смотрит на меня исподлобья. Ноги широко расставлены, руки в карманах брюк. Еще совсем недавно мой, а теперь совершенно чужой мужчина.

— Абсолютно уверена, — произношу твердо. — И нет, я не пожалею.

— Ну-ну.

Какой же он самоуверенный. Сейчас даже слишком.

Тяжело вздохнув, лишь на пару секунд отворачиваюсь в сторону, а потом снова смотрю ему в глаза:

— Видишь ли, какая штука, Толя, — говорю неторопливо. А вдруг дойдет?! — Все это время ты жил, удовлетворяя свои потребности и не думая о моих чувствах. Но когда понял, что наши картины мира не совпадают, ты должен был мне об этом сказать. До того, как пойти налево, ты должен был набраться смелости и предоставить мне право выбора — остаться с тобой гулякой или уйти. Ты же оказался слабаком. Сла-ба-ком, действовавшим за спиной. Ты промолчал. И вместо того, чтобы открыто это признать, сейчас ты бросаешь мне в лицо, что я — старая, что у тебя свой образ жизни и что мне остается лишь смириться с этим и принять твои условия. Но я этого не сделаю. Никогда. Сказать почему?