Император Пограничья 20 (СИ) - Токсик Саша - Страница 24

Армия шла по реке, притворяясь торговым караваном. На палубах барж лежали мешки и ящики, накрытые рогожей. Бойцы сидели в трюмах или на нижних палубах, не высовываясь наверх без команды. На каждом судне дежурили по трое-четверо человек в штатском, изображавших команду торгового корабля. Флаги купеческих гильдий реяли на мачтах. Встречные суда и рыбацкие лодки видели обычный караван, каких по крупным рекам ходили десятки.

Ока от Мурома до Нижнего Новгорода стала первым серьёзным испытанием. Река здесь мелела, песчаные перекаты перегораживали фарватер, и крупные суда с осадкой в три с половиной метра рисковали сесть на мель на каждом повороте. Шестеро гидромантов, рассаженных по два на головных судах, работали посменно, по четыре часа каждая пара. Их задачи я определил заранее: углубление фарватера на проблемных участках, когда дно просто отодвигалось вниз направленным потоком; подъём уровня воды локальной волной, которая приподнимала судно над мелью; управление течением, которое ускоряло движение каравана.

На второй день пути одна из барж всё-таки зацепила килем песчаную гряду у деревни Тетерюгино недалеко от Черноречья. Гидроманты за четверть часа размыли отмель и стащили судно обратно на глубину, не повредив днище. Без них пришлось бы разгружать половину трюма, перекидывать груз на лодки, стаскивать посудину вручную и грузить обратно, потеряв целый день.

На Волге стало проще. Река широкая, глубокая, течение ровное. Баржи шли свободно, буксиры справлялись без напряжения, и гидроманты получили заслуженную передышку после изматывающей работы на Оке. Я позволил себе поверить, что первый и самый опасный, с точки зрения навигации, участок пути позади.

Жизнь на воде установилась довольно быстро. Бойцы приспособились к тесноте трюмов и качке. По утрам, пока караван стоял на якорях у безлюдных берегов, я разрешал выходить на палубу для разминки — группами, в гражданском. Кашевары готовили на переносных железных печах, выставленных на кормовых площадках. Дым от шести десятков печей, тянувшийся вдоль реки, мог привлечь внимание, поэтому готовили только дважды в день, на рассвете и после заката, когда караван стоял на стоянке. На ходу обходились сухарями, солониной и водой из реки, пропущенной гидромантами через очистительное заклинание.

Офицеры ежедневно проводили проверку личного состава и содержания оружия. Речная сырость могла повредить механизмы и порох. Связь между судами поддерживали сигнальными флажками днём и фонарями ночью. Магофоны и амулеты связи работали прекрасно, но я приказал использовать их только в экстренных случаях, чтобы не создавать магический фон, который мог засечь чужой маг на берегу.

Нижний Новгород был узким местом. Таможенная застава у слияния Оки и Волги досматривала суда и взимала пошлины, миновать её без остановки означало нарваться на погоню и неудобные вопросы. Коршунов заранее направил в Нижний доверенного агента с полным комплектом торговых грамот и авансовой оплатой пошлин за весь караван. Когда суда подошли к заставе, его «соколик» уже ждал на берегу с таможенным инспектором, которому заранее сунули на лапу, чтобы досмотр ограничился беглым взглядом на верхние ящики.

Вечером четвёртого дня после прохождения Нижнего Новгорода караван растянулся на несколько километров вдоль волжского берега. Впереди, в получасе от нас, лежала деревенька со своеобразным названием «Пучеж», а за ней — долгий перегон до Костромы, где нас ждала вторая партия припасов. Головной струг, маскировавшийся под обычное торговое судно, шёл на солидном удалении от основного каравана, как и положено разведчику, прощупывающему путь.

Атаман Ерофей Праведник щурился из-под мохнатой шапки, разглядывая одинокий струг, ползущий вдоль дальнего берега. Низко сидит, гружёный. Флаг муромской купеческой гильдии. На палубе трое-четверо в штатском, и ни одного ружья или винтовки на виду. Ерофей сплюнул за борт и обернулся к своим — шестнадцать человек на четырёх лёгких челнах, притаившихся в камышах за поросшим ольхой мысом. Ребята нетерпеливо поглядывали на атамана, сжимая ружья и багры.

— Ну что, робяты, — негромко бросил Ерофей, оскалив щербатый рот, — купчина жирный, а охраны с гулькин нос. Сэкономил, видать. Бог велел делиться, а кто не делится добром, тому поможем.

— Аминь, — хохотнул кто-то с кормы второго челна.

Ребята заржали. Присказки атамана знали наизусть. На каждый случай у того находилась подходящая мудрость: «Не обеднеет дающий» — когда купец упирался и не хотел отдавать кошелёк. «Зуб за зуб» — когда упрямого торговца приходилось бить по лицу. «Господь терпел и нам велел» — когда добыча оказывалась скудной. Прозвище прилипло к нему лет двадцать назад, и Ерофей его носил с удовольствием, хотя единственная церковь, которую он посещал за последние годы, была та, что его ребята обчистили под Кинешмой прошлой зимой.

Четыре челна бесшумно выскользнули из камышей и пошли наперерез стругу, набирая ход. Ерофей стоял на носу первой лодки, привычно ловя равновесие. За тридцать лет промысла на участке от Астрахани до Костромы он перехватил столько караванов, что давно перестал считать. Одинокое судно, идущее впереди каравана, было лёгкой добычей, и атаман уже прикидывал, сколько деньжат выручит за содержимое трюма на базаре.

Вот только главарь разбойной ватаги, при всей своей любви к церковным присказкам, забыл главную из них: человек предполагает, а Бог располагает.

Четыре челна скользили по воде, сливаясь с береговой линией. Ерофей привычно контролировал расстояние: два корпуса между лодками, грести бесшумно, вёсла на ребро. Ватага работала молча, без лишних слов и движений. Совместный промысел отточил эту слаженность лучше любой армейской муштры. Атаман, пригнувшись на носу головного челна, оглядывал цель сквозь прищуренные веки. Струг полз по фарватеру лениво, тяжело просев в воде. Флаг купеческой гильдии обвисал на мачте в безветрии. На палубе четверо мужиков в штатском: один курил, привалившись к борту, другой ковырялся в бухте каната, двое оставшихся торчали у руля. Ни одного ружья на виду, ни одного меча. Ерофей даже вахтенного не углядел.

— Давай, робяты, вдоль борта, тихонько, — шепнул он, обернувшись. — Крючья готовь, стволы на виду держи. Мякиш, ты первый лезешь. Хряк, ты за ним.

Разбойники закивали. Пальцы привычно легли на абордажные крючья, связанные с прочными верёвками.

Расстояние сократилось до двадцати саженей, затем до десяти. Ерофей набрал воздуха и гаркнул:

— Бог велел делиться!

Один из купцов на палубе, тот, что курил, вздрогнул всем телом, уронил самокрутку и поднял руки с такой театральной поспешностью, что ладони затряслись.

— Не стреляйте! — завопил он с надрывом, какого Ерофей не слышал даже от самых трусливых торгашей. — Берите всё, ради Христа, только не убивайте! Всё берите, у нас зерно, лён, масло! Ради всего святого!

Второй купец у руля отвернулся, уткнув лицо в сгиб локтя. Плечи его подрагивали, и Ерофей ошибочно решил, что тот плачет от страха. Атаман осклабился, обнажив щербатый рот. Не впервой: купцы часто рыдали, завидев абордажные крючья. Кто побогаче, те обычно держались подольше. Эти, видать, из бедняков.

— Лезь! — скомандовал он ватаге, взмахнув рукой.

Мякиш и Хряк метнули крючья одновременно. Железо впилось в борт струга, верёвки натянулись, оба разбойника подтянулись и перемахнули через планширь привычным рывком. Скрылись за бортом.

И пропали.

Ерофей ждал обычного: возни, крика «Чисто!», звука выламываемых замков на трюмном люке. Вместо этого было тихо. Купец с поднятыми руками стоял ровно на том же месте, руки всё так же вздёрнуты, на лице… вежливое любопытство⁈

Тишина тянулась секунду, другую, третью.

— Онуфрий, Кривой, пошли! — рыкнул Ерофей.

Следующая пара разбойников забросила крючья чуть левее и полезла через борт. Оба исчезли внизу, за фальшбортом, и снова стало тихо.