Курсант Империи – 10 - Коровников Дмитрий - Страница 5

– Кроме того, господин полковник, – голос стал мягче, но точнее, как скальпель, нашедший нужный слой, – у вас аритмия. Предсердная, нерегулярная. Пульс – девяносто восемь в покое. Микрососудистый рисунок на висках указывает на систолическое порядка ста шестидесяти. Тремор правой кисти – второй и третий пальцы. И – поправьте, если ошибаюсь – хроническая язва двенадцатиперстной?

Коридор замер.

Кнутов стоял и смотрел на маленького андроида, который только что прочитал его медицинскую карту – без карты и приборов, по цвету кожи и дрожанию пальцев. Его правая рука – та, что дрожала – медленно опустилась вдоль тела. Пальцы сжались в кулак, разжались. Снова сжались.

– Давно обследовались? – спросила Асклепия.

Десять секунд тишины. Двигатели гудели. Где-то наверху хлопнула дверь.

– Рычков, – сказал Кнутов наконец, и голос его упал на полтона, что для полковника было куда значительнее крика.

– Я!

– Медичку – в лазарет. Оформить как приданный медперсонал при батальоне. Завтра к восьми, к главному хирургу.

– Есть!

– Дворецкого… – Кнутов скосил глаз на сияющую переборку. Молчание длилось ровно столько, чтобы все успели представить худшее. – На хозяйственное обеспечение. Склады, кубрики, коридоры. Подчинение – старшине хозвзвода.

Он повернулся ко мне.

– Если хоть одна жалоба от «Чистильщиков». Если хоть один десантник увидит ливрею в офицерском отсеке – оба андроида вылетят через шлюз в открытый космос. И ты, Васильков, следом. Ясно?

– Так точно.

– Благодарю, вас сэр, – произнёс Ипполит, не выпуская тряпки. – Вы не пожалеете.

Кнутов посмотрел на него. На тряпку. На переборку. Его губа дрогнула – на секунду, не больше. Потом он одёрнул мундир, надел фуражку и пошёл к ангару. Чёткие шаги, прямая спина.

Но правая рука – в кармане.

Когда шаги стихли, Папа повернулся ко мне. На его лице было выражение, которое за месяц знакомства я научился читать: бешенство, смирение и невольное уважение к моей наглости – всё разом, слоями, как краска на борту старого корабля.

– Мажорчик.

– Я

– Головка…, – он не стал договаривать, – я тридцать лет в армии. Меня штрафовали, понижали, чуть не расстреляли. Но ни разу мне не приходилось стоять перед полковником босиком и объяснять, почему в моём коридоре робот с тряпкой.

– Простите, сержант…

– Заткнись…

– Виктор Анатольевич, – подала голос Асклепия.

Папа замер. Плечи его чуть напряглись – едва заметно, но я заметил. При штрафниках он держал дистанцию – грубил, рычал, отмахивался. Привычка. Броня, которую он носил поверх «Ратника» – невидимая и куда более прочная. Но когда рядом были только свои, линия его рта становилась мягче, голос терял полтона.

– Что? – буркнул он.

– Я осталась, – сказала Асклепия. Тихо, без визга, без фонтана эмоций. – Я осталась на борту. Рядом с батальоном.

Она не добавила «рядом с вами». Не нужно было.

Папа посмотрел на неё. Секунду. Две. Потом отвернулся.

– Ложись спать, – бросил он через плечо, уходя в кубрик. – Завтра рано вставать.

Асклепия улыбнулась ему в спину – тихой, почти незаметной улыбкой. Я видел, и Толик, свесившийся с нар, видел, и мы оба промолчали. Есть вещи, которые не требуют комментариев.

Ипполит выждал паузу, обмакнул тряпку в ведро и вернулся к переборке. Мир мог катиться к чертям – но переборка будет сиять.

Я задержался в коридоре. Через минуту из кубрика высунулся Папа – уже в куртке – и бросил:

– Завтра брифинг. Адъютант передал, пока ты тут со своими жестянками возился.

– Что за брифинг?

– Кнут вернётся с совещания – и всё расскажет. Командиры взводов, командиры отделений. – Папа помолчал. – Сказал – будет серьёзно.

– «Серьёзно»? – Толик свесил голову с нар. – Когда Кнут говорил «нормально» – нас кидали на богомолов. Когда «по плану» – мы чуть не сдохли в пещере. А «серьёзно» он ещё ни разу не говорил.

Папа не ответил. Посмотрел на Толика, потом на меня – молча, и молчание это сказало больше, чем любые слова.

– Ложитесь, придурки. Завтра узнаем.

Я лёг. Толик – тоже. Мэри давно спала или делала вид, что спит; с ней никогда не угадаешь. Кроха храпел наверху, и его нары скрипели в такт – жалобно и протестующе. Вибрация двигателей убаюкивала, обволакивала, растворяла мысли.

Папа повернулся к стене и натянул куртку на голову.

В тишине, которая не была тишиной – гул, скрип, далёкие голоса, – Капеллан произнёс, не открывая глаз:

– «Если я пойду и долиною смертной тени, не убоюсь зла.»

Тишина. Гул двигателей. Скрип нар.

Потом голос Папы – глухой, из-под куртки:

– Отбой, я сказал.

За толстым стеклом медленно разворачивалась панорама эскадры: серые туши десантных транспортов, хищные силуэты эсминцев сопровождения, россыпь малых кораблей – тральщики, разведчики, суда снабжения. И впереди, в центре всего этого стального стада, – линкор «Аскольд».

Линкор был красив. Не той уставной красотой, которую вдалбливают курсантам на лекциях по военно-космической эстетике, а настоящей – тяжёлой, хищной, опасной. Полтора километра бронированного корпуса, башни главного калибра, антенные массивы, полётные палубы. «Аскольд» не парил в пустоте – он в ней царил. С той спокойной уверенностью, которая бывает у существ, стоящих на вершине пищевой цепочки.

Кнутов поймал себя на том, что любуется. Давно забытое ощущение – он не видел линкоров вблизи с тех пор, как его сослали на Новгород. Столько лет без нормального корабля, без нормальной операции, без ощущения, что ты – часть чего-то большего, чем гарнизон на забытой планете.

А теперь – вот он линкор. Легендарная бригада. Боевая задача.

Полковник расправил плечи. Парадный мундир сидел непривычно: форма, которую он надевал раз в год на День Российской Империи и которая каждый раз напоминала о том, кем он был до Новгорода. «Морская» пехота. Майор Кнутов – тогда ещё с двумя глазами и двумя руками. Тогда ещё – перспективный, нужный, свой.

Потом было ранение и заключение медкомиссий, которое перевёло его из «перспективных» в «списанные». Штрафной батальон на каторжной планете – последняя ступенька перед бездной. Дальше – только отставка и пенсия, на которую не купишь даже приличного гроба.

И вот – кто-то наверху вспомнил. Приписали к 55-й бригаде. К «Чистильщикам». Кнутов знал их репутацию – жёсткие профессионалы, элита внутренних войск. Не самая приятная компания, но – компания. Настоящая боевая часть, а не ссыльный гарнизон на задворках.

Может, дело в богомолах – уничтожение матки и спасение промышленной разработки «Астро-Молота» не осталось незамеченным. А может, просто понадобились четыреста обученных бойцов. Кнутов предпочитал первый вариант, но готовился к последнему. Армия учит одному: надейся на лучшее, планируй худшее. И никогда не принимай комплименты начальства за чистую монету.

Пальцы машинально коснулись орденской планки на груди – проверить, ровно ли, – и это привычное движение вытащило из памяти другое. Зашифрованное письмо, пришедшее в первый день моего после появления в батальоне. Предложение: устранить рядового Василькова А.И. – несчастный случай, богомолы, что угодно. Взамен – сумма, от которой у полковника штрафного батальона перехватило бы дыхание, и – главное – восстановление в прежней должности. Всё, о чём он мечтал.

Он отказался.

Не из благородства – Кнутов не считал себя благородным человеком. Из упрямства. Из той простой и тупой солдатской гордости, которая не позволяет убивать собственных подчинённых за деньги, даже если подчинённый – избалованный аристократ с Новой Москвы, который не знает, с какого конца держать винтовку. Слово офицера. Единственное, что не отобрали комиссии, ни Новгород, ни каторга.

И вот теперь – парадный мундир. Второй шанс, полученный не за предательство, а вопреки ему. А Васильков – жив, здоров и, к изумлению Кнутова, добровольно вернулся в батальон. Мир устроен странно. Иногда правильные решения вознаграждаются с опозданием и не так, как ожидаешь, но вознаграждаются.