Мир глазами Тамы - Чиджи Кэтрин - Страница 2

Тогда я понял, что звуки, которые она издает, не простые, что у них есть значение, точно так же, как у звуков моего языка.

Потом она подняла меня так, чтобы стало видно: в коробке вовсе не птичьи внутренности, но я все равно не доверял этому желтоволосому, а она твердила снова и снова:

– Марни тут. Марни с тобой.

И я понимал, что она имеет в виду.

С подоконника я видел вдали свою стаю, слышал ее и пытался угадать, кто из этих сорок мои отец с матерью: фрагменты черно-белого, светлого и темного, расстояние такое, что не рассмотреть. Однажды я вроде бы услышал, как кто-то кличет своего пропавшего птенца, но ведь каждая семья потеряла половину детишек, и все родители пытались их дозваться, так что голоса, которые до меня донеслись, могли принадлежать кому угодно.

Еще я видел в окно новых ягняток, они нетвердо стояли на ногах, а когда сосали матерей, их хвостики трепетали. А еще видел, как желтоволосый собирает дохлых ягнят и кидает в багажный ящик своего квадроцикла вместе с трупами их матерей.

– Вроде он уже достаточно подрос, а, Мар? – спросил желтоволосый.

– Пока нет, – возразила она.

До того, как взлететь, я ходил, и на вощеном полу меня заносило то вправо, то влево.

– Прямо как пьяный, – сказал желтоволосый.

– Прямо как маленький ребенок, – сказала она. – Топ, топ, топает малыш.

Я вспорхнул на сиденье стальной табуретки, с него – на скользкий верх морозильной камеры. Все в этом мире было неправильным, чересчур гладким, я пробуксовывал и оскальзывался. А когда задержался на подоконнике, то подумал, что можно пройти через стекло, сквозь этот загадочный фрагмент ложной пустоты, сквозь эту игру света. Желтоволосый позволил мне удариться в окно не один раз, а целых три, пока Марни зажимала себе рот рукой, ведь я должен был учиться, правда же, а лучше всего учишься на собственных болезненных ошибках.

– Говорю же, – заметил желтоволосый, пока я пытался прорваться сквозь невидимую преграду, – точь-в-точь как пьяный.

Однако после этого он наклеил на окно силуэты птиц, которые словно бы порхали высоко в небе. Я наблюдал, как Марни развешивает белье, прищепками закрепляет его на веревке и оно полощется на жарком северо-западном ветру, издавая ритмичный шелест: шшур, шшур, шшур.

Я знал, что желтоволосый заставит Марни отнести меня обратно в сосняк на склоне холма, когда я достаточно подрасту, а мне хотелось сразу и убраться отсюда, и остаться. Марни взяла меня, посадила к себе под куртку, застегнула молнию. Место под курткой было теплым и темным, как сама любовь, и я издал трель, пробуя свой голос.

– Еще немного, – сказала Марни, а желтоволосый ответил:

– Это ненормально.

– Ты виноват передо мной, – заявила она, на что он буркнул:

– Не начинай опять.

Возможно, я изображал полную беспомощность, чтобы сыграть на этом. Нарочно трепетал крылышками и раскрывал клюв, когда Марни приходила со своими шприцами и мягким голоском. Когда почесывала мне шею сзади. Когда сворачивала вязаный свитер в мягкое гнездышко, пахнущее шерстью, травой, древесной корой и ею. Она была очень красивая. «Я, чмок-чмок, души в тебе не чаю, на бушель и на пек тебя я обожаю…»

Хотя прачечную держали закрытой, я знал, что в доме есть и другие двери. Так уж заведено в домах. Я слышал шаги людей в замкнутых пространствах, их вопросы и просьбы: «У нас дрова кончились?», и «Не видела мою зажигалку?», и «Будь умницей, завари чайку». По ночам они всхлипывали и вздыхали, а каждое утро и каждый вечер в комнате по другую сторону стены вдруг ни с того ни с сего начинался ливень, он хлестал в такт звукам из цилиндра-водонагревателя, а потом так же внезапно прекращался. Время от времени в доме начинала выть буря, она перемещалась из комнаты в комнату, и мне думалось, что она уж наверняка доберется до меня, подхватит и унесет прочь, далеко-далеко, будто какое-то семечко. Когда буря бушевала, я всегда кричал, звал Марни и не замолкал, пока все не затихало – тоже в один миг, – и тогда я лежал на спинке у нее на руках, она покачивала меня и пела «чмок-чмок, души в тебе не чаю…», я закрывал глаза и проваливался в темноту гнезда, во времена, когда я был еще слепой и бесперый, ветви качались, а мать пела мне свою песню.

Желтоволосый сказал:

– Это не ребенок. Я боюсь, как бы ты не решила, что он – младенец.

– Я знаю, что он не младенец, – отозвалась она. – У младенцев не бывает перьев. И клювов. Младенцы не едят сырое мясо. – Она заворковала надо мной, протянула свой розовый мизинец, и я стал его покусывать.

– Если бы я мог переиграть все, что случилось, то так бы и сделал, – сказал он. – Ты знаешь, я никогда не обижу тебя, во всяком случае нарочно. Я же не монстр какой-нибудь.

– Кто хороший мальчик? – мурлыкнула она. – Кто самый лучший мальчик?

Я не был единственным животным, которого они взяли в дом: до меня доносилось блеянье осиротевших ягнят, и я видел, как Марни разводит им в тазике молоко, а потом моет бутылочки и резиновые розовые соски.

Мало-помалу она начала пускать меня в другие помещения – в кухню, холл, гостиную, – а сама шла следом со скользкой синей коробкой, которую я давно перерос.

– Ты хоть понимаешь, что выглядишь как сумасшедшая? – спросил желтоволосый, но она совала коробку мне под хвост, приговаривала «какай туда» и хвалила каждый раз, когда я так и делал, да еще и угощала всякими лакомствами, а все потому, что любила меня.

Я помню, что желтоволосый постоянно наблюдал за ней. Смотрел, как она снимает грязную одежду, или расчесывает длинные черные волосы, или подбирает мои перья и распихивает их по карманам. Время от времени он садился на стальной табурет и смотрел, как она наклоняется к морозильной камере.

– Разве я не везунчик? – говорил он, похлопывая ее бок и причмокивая губами. А она иногда обрывала его, а иногда смеялась, садилась к нему на колени и прижималась губами к его рту, наверное, кормила. А потом они, смеясь, уходили в другую комнату, и я слышал его голос: «Марни, Марни, Мар, Мар, Мар».

Это было первое выученное мною человечье слово, и, наверное, оно остается самым любимым, хоть я и знаю их теперь бесчисленное множество. Когда в доме становилось тихо и я оставался один, то начинал тренироваться, произнося: «Мар, Мар, Мар, Мар». Я чувствовал, как воздух наполняет меня и выходит наружу, как гудит в нижней части гортани при попытке воспроизвести этот звук. До чего же странный у них язык, неуклюжий, невнятный! В сравнении с моим он до сих пор кажется каким-то корявым. Я напрягал разные мышцы, заставлял вибрировать разные мембраны, задействовал грудную клетку, горло и даже язычок, пока не произнес верно это первое слово. А потом освоил еще одно, и еще.

Я сидел на фальшивой сосне, которую желтоволосый установил в гостиной; она сверкала искусственными сосульками и шишками, пока я пел свою утреннюю песню. За окном мне были видны настоящие деревья, из-за трещины в стекле склон холма казался раздвоенным.

Желтоволосый сказал:

– Мне все равно, детка, куда ты его выпустишь, только сделай это сегодня. Сегодня, Марни. Прошло уже больше двух месяцев, и я проявлял благоразумие, с этим всякий согласится, но сил моих больше нет. Ненормально держать в доме дикое животное. Не по-доброму это. Могу поспорить, он ждет не дождется, когда сможет удрать, – а меня бы очень порадовали тишина и покой, мать их за ногу. Фестиваль на носу, мне надо высыпаться, а от этого создания с каждым днем все больше шума. С меня хватит. Ты знаешь, что эти птицы могут шуметь не хуже отбойного молотка? Я в сети прочитал. Представляешь себе отбойный молоток, Марни? Вряд ли нам такое понравится. Мириться с этим и дальше просто глупо. Я так долго терпел, потому что люблю тебя и, да, действительно провинился перед тобой, но на полотенцах для лица помет, Мар. И на кухонных полотенцах тоже. Это вредно для здоровья.