Гадина (СИ) - Номен Квинтус - Страница 15

А Эльвира Андреевна желаемого результата достигла: Екатерина Алексеевна, выслушав мое имя-фамилию, на некоторое время зависла — и я успела к ним подойти. И ответить на ее вымученный вопрос: «это кого вы так обозвали?»:

— Это Эльвира Андреевна никого не обозвала, просто у меня фамилия такая. И имя.

— Ну… хорошо, а у вас есть разрешение на исполнение… на публичное исполнение музыки требуется разрешение Минкульта!

— Я — член Союза композиторов, и по положению имею безусловное право свои произведения исполнять, в том числе и публично. А сейчас у меня состоялся самый первый концерт в СССР, и, насколько мне известно, Андрей Андреевич его одобрил: все же первое исполнение в нашей стране произведений очень известного за рубежом композитора, то есть меня. А так как я еще по совместительству в МИДе работаю, то мне достаточно разрешение собственного министра.

— Что значит «первый в СССР»? И где это за рубежом вы «очень известны»?

— Мои произведения постоянно исполняются в странах Западного полушария, что серьезно повышает авторитет Советского Союза в этих странах. Очень серьезно: насколько мне известно, мои произведения ежедневно исполняются сотнями коллективов музыкантов, а на пластинках в Аргентине, Бразилии, в Мексике, США и в Канаде, ну и странах поменьше, они вышли тиражом свыше пяти миллионов экземпляров. Насколько свыше, я не в курсе…

— Так, а почему об этом у нас в министерстве ничего неизвестно? Кто вам вообще дал право свои пластинки там издавать?

— Про министерство я ничего сказать не могу, а распространением моей музыки в западном полушарии занимается моя бабуля… аргентинская бабуля: она сама известный дирижер, а так как я с точки зрения тамошних законов еще несовершеннолетняя гражданка Аргентины, именно она и управляет всеми правами на мою музыку. За границей она управляет…

— Вы — гражданка Аргентины? А почему… — она с негодованием повернулась к Эльвире Андреевне, но я постаралась ее гнев пригасить:

— Я гражданка СССР, причем здесь вполне уже совершеннолетняя, но еще я и гражданство Аргентины имею, что помогает моей работе в МИДе. Но так как в СССР я вернулась недавно, то даже на полный концерт музыки написать не успела, а тут исполнялась лишь та, которую я уже здесь написала.

— Что значит «недавно»? Как я поняла, все первое отделение исполнялась ваша музыка, а это композитору работы на пару лет…

— Разные бывают композиторы. Я вернулась в СССР в это лето, а музыку детям давать начала только в сентябре…

— Так, секундочку, дайте эти новости обдумать немножко… То есть тем, что сейчас тут исполнялось, ваша бабушка распоряжаться права уже не имеет?

— Они пока этого даже не слышала. Но мне эта музыка самой понравилась, и если я захочу ее выпустить на пластинках… Бабуля Фиделия инструменты для нашего ансамбля за свои деньги покупает, ей дополнительные деньги точно не помешают: в школе, где я работаю учителем, родители очень недовольны тем, что я других детей в ансамбль не принимаю, но у меня на большее количество детей просто инструментов нет!

— Инструменты… инструменты министерство для вас купит, тут расходы невелики. Те же скрипки — ну сколько они стоят? Даже хорошие рублей двадцать семь, если я не путаю, да и остальное…

— Извините, Екатерина Алексеевна, я не могу допустить, чтобы мои дети играли на дровах. А хорошие скрипки все же стоят несколько подороже…

— И сколько, по вашему?

— У меня четыре скрипки Страдивари, их бабуле удалось купить действительно не очень дорого, от семидесяти восьми тысяч долларов до ста десяти за штуку. Две Гварнери, по девяносто тысяч, альт Амати за семьдесят две. Да и духовые… вы представляете, сколько стоит платиновая флейта? А у меня в оркестре таких три штуки… пока.

— Вы… вы шутите?

— Какие уж тут шутки, охраной инструментов даже КГБ вынужден заняться, что само по себе сильно мешает репетициям.

— Я думаю, что ваши инструменты…

— Они не мои, они являются собственностью бабули, она мне их просто поиграть дала… ненадолго.

— Жаль… но если мы захотим вашу музыку выпустить на пластинках в СССР…

— Я возражать не стану, если выпуск будет на тех же условиях, что и для других музыкантов. Правда, все же с одним дополнительным условием.

— И каким же? — видно было, что я своим упоминанием бабули успела обломать сразу несколько пришедших в голову Фурцевой затей и она все еще обдумывала «разные варианты».

— На пластинках обязательно указывать, кто является автором музыки и слов. Но так как полностью мое имя ни на какую пластинку не влезет, пусть там ставят одну мою фамилию.

— Ну, если вы так просите… я согласна на это условие, — довольно усмехнулась руководитель советской культуры.

— Вот и отлично! А теперь, с вашего позволения, я пойду: надо все же за инструментами проследить…

И уходя, я услышала, как Фурцева у директрисы спросила:

— Что ей так фамилия-то уперлась? Кстати, какая? — а после тихого ответа Эльвиры Андреевны министерка просто взревела: — Что⁈ Вы это серьезно⁈

А я, проходя по фойе, услышала, как одна зрительница с довольным видом говорила другой:

— Теперь мы можем всем хвастаться, что пели в одном хоре с Фурцевой.

— С какой?

— С министром культуры, это она там, на первом ряду сидела…

— Да ты что?

Неделю после концерта меня никто не трогал, а затем по мою душу приперлись люди из «Мелодии», которые получили распоряжение по выпуску «моей» музыки на пластинках. Но за эту неделю мне успела придти еще одна «посылочка» от бабули, поэтому переговоры с пластиночниками прошли для них необычно:

— Вы что, смеетесь? Я не потащу детей в вашу задрипанную студию!

— Но есть указание товарища Фурцевой…

— Она что, велела детей к вам тащить? Вы головой-то своей подумайте: они в вашей студии просто не поместятся! Давайте так сделаем… у вас какие магнитофоны в студии используются?

— А вам какая разница?

— Такая: я вам готовые фонограммы просто на пленке принесу. И поверьте, у меня они получатся куда как лучше, чем вы сами сделать сумеете.

— Вы хоть понимаете, о чем говорите?

— Я-то понимаю, а вот вы… давайте пройдем, я вам кое-что покажу… вот сюда заходите. Ну, как?

Бабуля мне прислала новейший микшерский студийный пульт со всей необходимой обвязкой и с пятью разными студийными же магнитофонами. А так как я вообще-то по профессии была схемотехником и понимала, что там к чему, то уже придумала, как все это железо прилично так улучшить (для чего американских транзисторов у бабули заказала с полтонны). Правда, быстро такое проделать было все же нельзя, но я-то точно никуда не спешила. То есть спешила, но все равно «время еще было»: я зарубежников собиралась грабить начиная года так с шестьдесят седьмого (то есть их произведения воровать, с шестьдесят седьмого появлявшиеся), и уж минимум год на «железо» у меня точно был. Правда «мелодиевцем» я про грядущие улучшения даже говорить не стала, им и увиденного хватило, чтобы больше не возникать, и мы договорились, что к началу февраля я им фонограммы передам.

Но полностью отдаться творчеству сразу не получилось: следом за «музыкантами» ко мне приперлись деятели телевизионных уже искусств: Фурцева решила, что выступление детишек нужно перед Новым годом по телевизору показать. По счастью, показывать телевизионщики решили все уже в записи, и пришлось с ними крутиться в ДК, где они всю свою аппаратуру с матюгами устанавливали. То есть они и на аппаратуру свою соответствующие слова изрыгали, и на меня тоже: я у них потребовала все микрофоны подсоединить к своему пульту — а они к нему по параметрам не подходили. В конце концов и эту проблему решили: у меня разных микрофонов уже сотни три имелось, но нервы мы друг другу попортили изрядно. То есть я им попортила, а они только думали, что попортили и мне: я, чтобы лишних переживаний не переживать, просто включила «данную мне чучелкой безэмоциональность» — что, мне кажется, телевизионщиков еще сильнее бесило. Однако, когда запись прошла, все они — и техники, и ведущие концерта — ко мне подошли с выражением глубокой благодарности. Причем совершенно искренней…