Развод под 50. Дорогая, тебе пора в утиль! (СИ) - Барских Оксана - Страница 13

И так мерзко с намеком улыбается, что я сама отпускаю ее и отхожу, чувствуя отвращение и досаду. Она умело вывела меня из себя, заставив почувствовать себя в уязвимом положении, и теперь я злюсь на себя за то, что показала, что ее поведение меня задевает и трогает.

— Если я еще раз увижу тебя возле дочери… — выплевываю, а сама едва не плачу, так как последние дни были такими изматывающими эмоционально, что сейчас идет откат.

— Увидишь, — холодно ухмыляется Малявина и резко вдруг улыбается, поворачиваясь к детям.

Машет им демонстративно, а затем с прищуром снова смотрит на меня. Подходит ко мне вплотную и показательно отряхивает мою водолазку в плечах.

— Верочка так расстроилась, когда узнала, что у нее теперь будет мачеха, Полина, но ты же умная женщина, найдешь слова, чтобы ее утешить.

Она цинично коротко смеется, и от следа истерики на ее лице не остается и следа. Выражение лица наоборот приобретает хищные черты, заставив меня похолодеть, а мое сердце гулко забиться в испуге.

К горлу подкатывает неприятное предчувствие, отдающее горечью, и я потею, чувствуя, что водолазку хоть выжимай.

— Могу, конечно, и я сама, — произносит торжествующе с вызовом Ирина и ловит мой взгляд. — Тетя это ведь гораздо лучше, чем мачеха. Но я когда ехала, вдруг подумала знаешь о чем.

— О чем? — повторяю я растерянно.

— Удочерение Веры — это ведь мой туз в рукаве. Зачем мне сейчас раскрывать все карты, когда наша игра только начинается?

— Это жизнь, Ирина, а не какая-то там игра, — цежу я сквозь зубы, на глаза наворачиваются злые слезы.

— В общем, так, Верхоланцева. Расклад теперь поменялся. Ты подаешь на развод, молча отходишь в сторону, детей против меня не настраиваешь, и тогда, так уж и быть, я буду и дальше держать рот на замке.

Наши взгляды скрещиваются, но я не собираюсь позволять ей манипулировать мной. Упрямо поджимаю губы и вздергиваю подбородок. Не доставлю ей такого удовольствия и не стану ни о чем просить.

— Не переживай, Малявина, дочери я сама всё расскажу, так что оставь свои карты при себе. И не вздумай появляться у Дороховых, тебя там никто не ждет!

Отчего-то не сомневаюсь, что Рома не в курсе ее выходок, ведь он ждет, что мы с ним вместе пойдем на встречу с родителями Артема, но молчу.

Я уже хочу отойти к дочери, как она вдруг снова издевательски смеется и ядовито добавляет:

— И о том, что я ее тетя, тоже расскажешь? Не смеши, ты же у нас слабая и трусиха, иначе бы Рома тебя давно оставил. Но он же у нас рыцарь в сияющих доспехах. Любит несамостоятельных клуш.

Мне будто пощечину отвешивают.

Кажется на секунду, что она знает о моих проблемах с галереей, но я быстро отмахиваюсь от этой мысли. Не может такого быть.

Но ее наглое появление около Веры и угрозы так сильно выводят меня из себя, что я едва не теряю самообладание. А после мне в голову приходит идея, как отомстить своим обидчикам.

— Никакого развода не будет, Малявина. Рома хочет сохранить брак, так что… — делаю паузу, наблюдая за паникой на лице Ирины, подхожу к ней ближе и оскаливаюсь. — Ты вылетишь из города вместе с сыном с волчьим билетом.

— Приемная? — растерянно переспрашивает Вера и оглядывается на Артема, который стоит чуть поодаль и удерживает Малявину, закрывая ей рот.

Что-то зло выговаривает ей, и я начинаю подозревать, что имел в виду Роман, когда обвинял ее в том, что она не удержала Артема подальше от Веры. Они знакомы и… Возможно, он знает, кем она ему приходится.

В любом случае, я благодарна ему, что он не позволяет Ирине накинуться на мою дочь, а дает мне возможность самой объяснить ей то, что давно следовало ей сказать.

— Ты нам самая что ни на есть родная, Верочка, — шепчу я, но не позволяю себе приблизиться к ней. Даю ей возможность переварить сказанное мной.

— Но почему вы никогда не говорили мне этого? Я и не подозревала… Мы ведь похожи…

Мне плохо от того, что приходится объяснять всё Вере в таких скорых условиях. Без подготовки и возможности как-то облегчить принятие такой новости, которая обрушивается на нее огромной глыбой.

Когда она поднимает на меня глаза, в них я вижу свое отражение — такое же растерянное выражение лица, напряженные скулы и взъерошенный вид.

— Вер, мы с отцом просто боялись, что…

Осекаюсь, не зная, как сформулировать мысль, но Вера молчит, давая мне время. Я же хватаюсь рукой за спинку скамьи, тщательно подбирая слова.

— Поначалу ты ведь была маленькая, и мы боялись тебя травмировать. Мы любили и любим тебя, как родную, никогда не делали различий между всеми вами — тобой, Мел и Платоном. И мы опасались, что в маленьком возрасте твой мир разрушится, новость вызовет у тебя стресс, чувство отверженности, если ты узнаешь, что не мы… что ты приемная, а твои биологические родители умерли. Хотели поначалу рассказать тебе, когда ты станешь более-менее взрослой. Лет в семнадцать…

— Но не рассказали, — правильно замечает Вера.

— Не рассказали, — потерянно повторяю я и киваю. — Всё искали подходящего момента, думали, что ты слишком мала и сейчас не время, а потом… То одна проблема, то другая… И мы подумали…

Закрываю рот, чуть не ляпнув, что у нас с Романом была договоренность вообще ничего ей не говорить. А до меня вдруг доходит, почему пятнадцать лет назад именно он убедил меня, что в раскрытии тайны нет нужды. Именно он вложил в меня мысль и страх, что Вера отдалится и станет искать своих настоящих родственников, а нас знать не захочет.

Кидаю взгляд на Малявину, которая понуро стоит около Артема, и сглатываю, чувствуя в горле плотный горький ком. Внутренности словно кислотой обжигает, а глаза режет от отчаяния и чувства беспомощности, что все эти годы Рома преследовал собственные цели. Хотел скрыть от меня Ирину Малявину, потому так злился, когда я снова и снова заводила с ним разговор, чтобы рассказать Вере правду.

— Подумали, что лучше и вовсе мне уже ничего не говорить? — выдыхает Вера, буквально читая мои мысли.

— Мы любим тебя, Вер.

Я тянусь к ней, но она отшатывается. Мне между ребер будто острие загоняют, и я прижимаю руки к груди, стараясь унять боль в сердце. Вот только она не проходит, лишь усиливается.

— Я знаю, мам, но… Мне надо подумать и…

Вера отступает назад, взгляд ее бегает между мной, Артемом и Малявиной. Я вижу, как внутри нее борются эмоции: боль, недоверие, страх. Всё, чего мы с Романом так боялись, теперь обретает реальность, и я не могу ничего сделать, чтобы облегчить ее состояние.

— Верочка… — тихо произношу я, но дочь лишь отрицательно качает головой.

— Мне нужно время, мам. Переварить всё это и понять, как дальше жить. Как… поступить…

Она поворачивается к Артему, будто пытаясь найти в нем поддержку. Тот молчит, его лицо застывшее, но в глазах читается тревога. Дергается к нам, когда Вера молчаливо просит его о помощи, и следом за ним в нашу сторону идет и Малявина, которую я бы предпочла здесь не видеть.

— Вы знакомы? — приходит в себя Вера, всхлипывая, и кивает на любовницу отца.

Артем вздрагивает, кидает на Иру предупреждающий взгляд и мрачнеет, явно не желая отвечать. Но выбора ему не оставляют.

— Ирина — моя тетя. Она сейчас уйдет.

Малявина вздрагивает, ее губы дрожат, но она не отвечает. Артем лишь сильнее сжимает ее плечо, не давая даже попытки заговорить. Я невольно вздрагиваю, осознавая, что есть кое-что хуже, о чем Вера пока не знает.

— Артем, — тянет Малявина. Выглядит бледной и потерянной, но вот ее состояние — это последнее, что меня волнует.

— Хоть слово, и я вычеркну тебя из своей жизни, Ира! — цедит вдруг Артем, и она бледнеет еще сильнее, если такое вообще возможно.

Хватает ртом воздух, словно ей тяжело дышать, оборачивается, с возмущением глядя на Дорохова-младшего, а затем шумно выдыхает, словно из нее выкачали жизненные силы.

Она становится похожей на скелет, обтянутый кожей, настолько разительные перемены с ней происходят, а затем, взглянув на сына болезненным взглядом, смотрит уже безразлично на Веру. Разворачивается и уходит, оставляя нас троих наедине.