Нерон - Иггульден Конн - Страница 2

Он уткнулся лбом в плечо лошади.

Ему тридцать девять лет. Он взял Агриппину в жены, когда ему исполнилось тридцать, и она всегда в каком-то смысле была для него ребенком. Возможно, так это и останется.

– Неужели ты настолько слепа? – неожиданно резко спросил Гней. – Император Тиберий знает только то, что позволяет ему знать Сеян. Это ты можешь понять? После смерти сына этот старый злобный паук удалился на остров и предался скорби. Теперь он глух к Риму. А его верный друг, любимый «компаньон», которого он оставил вместо себя временщиком, увидел свой шанс и воспользовался им. Агриппина, Сеян ответствен за смерть твоих братьев! Кто бы сомневался?! Он своим оговором погубил Нерона. Разве не странно, что молодой здоровый мужчина решил покончить с собой? Какой ужасный стыд испытывал Нерон? Ответь, Агриппина. В конце концов, он твоя семья. Кажется, никто из вас не ведает стыда. Вот что я думаю…

Гней запнулся, не уверенный в том, что стоит продолжать, но, когда увидел выражение презрения на лице жены, уже не мог остановиться.

Он понизил голос. Даже в собственном доме приходилось соблюдать осторожность. Сеян, по слухам, содержал целую армию клиентов[2], которые доносили ему обо всех циркулирующих в Риме сплетнях или сомнительных разговорах.

– Нерона обвинили в том, что он с некоторыми мужчинами вел себя, как женщина. Думаешь, Тиберию на это не плевать? Он настолько погряз в насилии… Агриппина, я мог бы рассказать такое, от чего тебе бы стало тошно и вывернуло наизнанку. Нет, если Тиберий подписал тот указ об изгнании, если даже он просто держал его в руках и видел своими глазами, то это было сделано по просьбе Сеяна, который желает избавиться от конкурентов. Я слышал, что они позволили твоему брату перерезать себе горло. Но выбора у него не было. Ты хоть понимаешь это?

– Не смей мне о нем говорить.

Агриппину затрясло от злости и бессилия. Гней был могущественным человеком, способным внушать другим ужас. Ей всегда стоило большого труда не показать мужу, что она испытывает страх в его присутствии.

Гней пожал плечами:

– Агриппина, я не причинял зла твоим братьям. Все, что я сделал, – это взял в жены женщину, которая ко мне холодна. А Сеян – он увидел путь к власти, и я стал камнем на его пути, помехой, которую следует одним ударом ноги отшвырнуть на обочину.

Высказав это, Гней заметил, что Агриппина оглядывается, как будто опасаясь, что кто-нибудь может их услышать. Он рассмеялся, настолько это было противно.

– Что? Я слишком громко говорю? – намеренно возвысил голос Гней. – Я что сказал, что Сеян убил двух твоих братьев? То есть поспособствовал тому, что один из них наложил на себя руки, а второго уморили голодом? Третий мог бы стать следующим, если бы не исчез. Уверен, ему повезло. Как его зовут? Ах да! Гай Юлий Цезарь. Как Нерон Цезарь и Друз Цезарь. Мне вот интересно, твоей матери приходило в голову, что, выбирая имена сыновьям, она обрекает их на смерть? И обвинения после всего этого предъявляют мне, а не кому-то еще! Обвинения в супружеской измене с женой сенатора. Как будто половина Рима не заваливается по ночам в чужие постели! Сеян со своими обвинениями использует тебя как орудие против меня. Меня предадут суду, сошлют на Понцу подыхать от голода. Ну, или на Капри, где сделают очередной шлюхой Тиберия. Есть еще вариант: дать мне кинжал и запереть с ним в камере. Чем плохо? Это то, чего хочет Сеян. Либо он хочет, чтобы я бежал. Агриппина, Сеян прокладывает себе путь к власти. Если ты не способна это увидеть, то я вижу очень хорошо! И вот на что ты меня толкаешь! Если я поеду в Рим – я отправлюсь на смерть.

В конце тирады Гней выкрикнул такие ругательства, что Агриппина отшатнулась и прикрыла глаза. Предгрозовой ветер налетел на нее и растрепал волосы. А Гней дышал тяжело, как после забега на скачках, и поверил бы любому, кто сказал бы, что это он вызвал бурю.

Агриппина шагнула ближе к нему. На таком расстоянии ей было не увернуться от его кулаков, но голос ее был подобен ударам хлыста.

– Ты всегда говоришь о долге, Гней, о том, что глава дома несет ответственность за всех членов семьи. Что ж, такова твоя роль. Но если бы ты не был так волен в своих отношениях с женами сенаторов или консулов, возможно, у Сеяна не нашлось бы крюков, на которые тебя подвесить. И поэтому не жди от меня прощения или сочувствия. Ты не дал мне ни того ни другого.

– Бессердечная дрянь, – прошипел Гней. – Ты хоть раз желала меня в постели? Хоть раз легла со мной, без того чтобы я не потребовал этого по праву мужа? И, даже отдаваясь, ты лежишь, как холодная рыба, и ждешь, когда все закончится, а потом возвращаешься в свои покои как ни в чем не бывало. Это все, что я получал от тебя за девять лет нашего брака. О боги, почему я сразу не понял, что ты не способна стать любящей женой?! Ты вообще умеешь любить? Твоего отца убили, твою мать подвергли унижениям, и она потеряла глаз. Но я ни разу не видел, чтобы ты плакала, Агриппина, ни по родителям, ни по братьям. У тебя каменное сердце, и сама ты холодна, как камень. И если я нашел немного тепла, которое может дать нормальная женщина с такими же аппетитами, как у меня…

Агриппина влепила ему пощечину. Внезапно, как будто сама от себя такого не ожидала. Гней мог бы уклониться или заблокировать удар, если бы замахнулся мужчина, но перед ним стояла женщина, и она застала его врасплох. Пощечина была такой сильной, что у Гнея мотнулась голова.

В глазах у него помутилось. Он занес кулак.

Агриппина отшатнулась в испуге, что муж ее убьет, и, подвернув ногу, повалилась на камни. От боли она вскрикнула.

Гней смотрел на упавшую молодую женщину, которая носила его ребенка. Он еще не совладал с охватившим его гневом. Но он никогда не бил жену, ни разу за все девять лет брака не поднял на нее руку. Она была намного ниже его и весила наверняка вдвое меньше, а он был солдатом, который убивал противников в бою или в жестоких спорах. Он выбил глаз всаднику за то, что тот посмел резко ему ответить, – и сразу об этом забыл. Другого задушил голыми руками, когда тот отказался платить проигрыш по заключенному пари. Но при всем своем буйном нраве женщин он еще не бил.

Агриппина медленно и неловко поднялась на ноги. Она побледнела еще больше, а Гнею вдруг стало муторно от того, как она кривилась от боли и злости.

В небе на юге снова загремел гром, и на пыльную землю начали падать крупные капли дождя. Сделав глубокий вдох, Гней по запаху почуял, что будет настоящий ливень.

Он поднялся на колесницу.

– Если бежишь, – сказала Агриппина, – Сеян убьет ребенка, которого я ношу под сердцем. Твоего ребенка.

Гней сверху вниз посмотрел на жену. Она, обхватив рукой живот, стояла у него на пути. За девять лет супружества Агриппина ни разу не обнимала мужа так крепко, как себя сейчас. Даже в этот момент она манипулировала им. Она знала, что Гней горд тем, что прослыл храбрецом, а звание труса считает самым позорным для мужчины. Он не сможет бежать, но, видят боги, худшей жертвой из всех для него было отдать свою жизнь за такую женщину, как она.

Резко выдохнув, Гней цепко ухватил поводья, четверка тихо заржала и начала гарцевать. Железные подковы стучали по камням, и цокот копыт напоминал лязг клинков. Гней выпрямился, легко удерживая равновесие. Он прекрасно чувствовал свою силу.

– Что ты решил? – настойчиво спросила Агриппина. – Что будешь делать?

Он тряхнул головой, как будто так мог избавиться от звука ее голоса.

Если бы он взял в жены другую, его бы здесь не было, его бы не призвали в Рим по ложным обвинениям. Если бы она не носила его ребенка, он мог бы с ней развестись. Но теперь они связаны так, что связь эту не разрубить самым острым мечом. Гней поймал себя на мысли, что в нем теплится надежда на то, что ребенок родится мертвым и тогда он обретет свободу.

Гней был в ярости и в то же время давился от отвращения к самому себе. Он мастерски развернул колесницу. И он знал, что Агриппина наблюдает за ним: смотрит, куда он направится: на север, в Рим… или на юг, к бесчестию и жизни без жены и ребенка.