Похоже, я попала 5 - Фарг Вадим - Страница 7

– …и передайте купчишке Захарову, – его громкий, зычный голос в мёртвой тишине зала прозвучал оглушительно, – что если он до заката не принесёт в казну двойную подать за свои склады, то завтра его старший сынок отправится служить. В пограничные войска. На самый север. Думаю, это быстро освежит ему память.

Один из бояр, стоявший ближе всех, медленно, словно заводная игрушка, кивнул.

– А что до жалоб из Матиево, что им там провианта не хватает… – Добрыня лениво зевнул, небрежно прикрыв рот ладонью. – Скажите им, чтобы поменьше ели. Для здоровья полезно. Всё, можете идти.

Бояре, как один, синхронно поклонились и, развернувшись, так же механически, не глядя по сторонам, потекли к выходу.

Я смотрела на Добрыню, и во мне поднималась волна негодования. Богатырь наслаждался властью. Он упивался каждой секундой своего триумфа, каждым мгновением унижения этих людей, которые ещё вчера, возможно, были куда знатнее и богаче его.

И тут моя сила дёрнулась. Сама. Я этого не хотела. Просто что-то внутри меня, какая-то злая, упрямая правда не смогла больше на это смотреть. Я почувствовала, как от меня к Добрыне потянулась тонкая, невидимая ниточка. Моя сила пыталась сделать то, что умела лучше всего, это вернуть всё к началу. Она хотела содрать с него эту маску сытого высокомерия, эту жестокость, вернуть того самого богатыря с картинки.

Но нить, коснувшись его, не нашла отклика. Она будто увязла в чём-то липком и вязком, как горячая смола. Сила Добрыни, его собственная воля, его выбор – всё это создало вокруг него плотный, непробиваемый кокон. Он не был обманут. Он был согласен принял эту новую роль, вжился в неё, и она стала его настоящей кожей. Моя сила, что умела лечить и возвращать, здесь была бесполезна. Нельзя вернуть к истокам того, кто сам сжёг за собой все мосты.

«Вот оно что… – наконец-то подал голос в моей голове Шишок. Он был тихим и злым, без капли обычного нытья. – Этот не сломан, Ната. Этот гнилой изнутри. Он не кукла. Он кукловод. Маленький, но очень довольный собой».

За моей спиной раздался тихий, сдавленный рык Фёдора. Его лицо окаменело, а в глазах, устремлённых на Добрыню, плескалась такая чёрная ярость, что мне стало страшно. Он смотрел на того, с кем, возможно, когда-то стоял плечом к плечу, и видел предателя.

– Удивительно дёшево, – прошептал Дмитрий мне на ухо, и в его голосе звенела ледяная насмешка. – Душу, оказывается, можно купить не только за вечную любовь или покой. Некоторым достаточно кресла поближе к трону и права решать чужие судьбы.

Добрыня тем временем поднялся, потянулся с таким хрустом, что стало слышно даже нам, и, бросив на безвольного царя презрительный взгляд, направился к выходу из зала. Он прошёл совсем близко от нашего укрытия, и я почувствовала тяжёлый запах дорогого вина и сытной еды, исходивший от него. Он был доволен и счастлив. И это было самое страшное.

Мы молча отступили назад, в спасительную темноту коридора. Картина, которую мы увидели, расставила всё по своим местам. Здесь были не только жертвы сладкой отравы. Были и те, кто с радостью принял новый порядок и увидел в этой мёртвой тишине возможность урвать свой кусок.

Добрыня был не просто обманутым воином. Он был одной из опор этого нового, страшного мира. И теперь я точно знала: его нельзя было «исцелить» или «разбудить». Такую гниль можно было только вырезать.

Мы юркнули в первый попавшийся тёмный коридор, словно нашкодившие котята. Картина, которую мы только что видели в тронном зале, всё ещё стояла перед глазами, вызывая тошноту. Сытый, довольный собой Добрыня, который наслаждался властью над людьми-куклами… Стало до жути ясно: просто прикончить Железного Князя – это как отрубить ящерице хвост. Он отрастёт. У этой гидры уже полезли новые головы, и были они не из мёртвого железа, а из самой обычной человеческой подлости.

– И что теперь? – глухо спросил Фёдор, нарушив тяжёлую тишину. Он прислонился плечом к холодной каменной стене, и я видела, как на его щеках заходили желваки. – Может, вернёмся и просто всех там перережем?

– Бесполезно, – отрезал Дмитрий. Он выглядел так, будто не спал неделю. Его обычная маска столичного щеголя слетела, и я увидела усталое, злое лицо человека, который столкнулся с задачей без решения. – Мы убьём Добрыню, на его место встанет другой. Мы убьём Князя, но эта тварь, Молчун, останется. И найдёт себе нового хозяина. Мы боремся с насморком, когда у больного чума.

– Значит, нужно найти эту чуму, – прорычал Иван. Он уже успел снова стать человеком и теперь мрачно натягивал на себя рубаху, которую ему протянул Дмитрий. – И вырвать её с корнем.

Все трое уставились на меня. Ну конечно. Я же у нас ведьма, главная по чудесам. А я стояла и чувствовала себя полной дурой. Моя сила была как вода, я могла потушить огонь, смыть грязь, даже сточить камень, если долго стараться. Но как, скажите на милость, бороться с пустотой? С тишиной, которая пожирает души?

И тут я вспомнила о Василисе. Мудрая, сильная, всё понимающая. Садко говорил, что её волю заперли в самую глубокую клетку. Но если хоть кто-то в этом проклятом дворце и мог знать слабое место Молчуна, то только она.

– Нам нужно найти Василису Премудрую, – твёрдо сказала я, сама удивляясь своей уверенности. – Она наш единственный шанс.

– Найти? – усмехнулся Дмитрий. – В этом лабиринте? Мы будем искать её до скончания века, пока нас не поймает какой-нибудь железный патруль.

В этот момент у меня за воротом что-то зашевелилось.

«Эй! – раздался в голове тоненький, до крайности обиженный писк. – А я вам на что? Или вы думаете, я тут только для красоты сижу и орехи жду? Я, между прочим, лучший в мире разведчик, шпион и специалист по проникновению в труднодоступные места! Особенно если в этих местах пахнет кухней!»

Я чуть не рассмеялась в голос от облегчения. Шишок. Ну конечно. Мой личный, колючий суперагент.

– У меня есть разведчик, – сказала я, изо всех сил стараясь не улыбаться. – Маленький, незаметный и очень пронырливый. Он её найдёт.

Я мысленно объяснила Шишку задачу. Он, конечно, поворчал для порядка, что рисковать своей драгоценной шкуркой за «просто так» он не намерен и что по возвращении требует тройную порцию пирожков с мясом и миску сметаны. Но я чувствовала, что ему и самому не терпится показать, на что он способен. Через секунду маленький колючий комочек выскользнул из-за моего ворота, юркнул под тяжёлый гобелен на стене и исчез.

Ожидание было пыткой. Мы сидели в полной темноте, прислушиваясь к каждому шороху. Фёдор молча точил нож, Дмитрий мерил шагами наш тесный закуток, а Иван просто стоял, прислонившись к стене, и от него исходила такая ярость, что казалось, дай ему волю и он ринется в бой, проломив собой все стены. Время тянулось, как густая смола. Я уже начала думать, что мой фамильяр попался или, что более вероятно, нашёл-таки кухню и увлёкся дегустацией. Но вот он вернулся.

«Нашёл! – запыхавшись, доложил он прямо мне в мозг. – В западном крыле. Сидит одна, в комнате с книжками. И вид у неё… такой же кислый, как у тебя, когда я последний орех съедаю. Пошли скорее, пока я не забыл дорогу!»

Мы двинулись за ним. Шишок бежал впереди, невидимый для остальных, и пищал у меня в голове, куда поворачивать. Мы миновали ещё несколько пустых залов, оружейную, где ровными рядами висели мечи и щиты, покрытые тонким слоем пыли, и наконец оказались перед простой дубовой дверью без всяких украшений.

Покои Василисы оказались совсем не похожи на остальные залы дворца. Здесь не было позолоты и бархата. Только высокие стеллажи с книгами от пола до потолка, карты на стенах и большой стол, заваленный свитками. Но и сюда проник мёртвый порядок Молчуна. Ни пылинки, ни одного свитка, лежащего не на своём месте. Всё было идеально и оттого безжизненно.

Она сидела в простом деревянном кресле у высокого, выходящего в сад окна. Прямая, как натянутая струна, в тёмном, строгом платье. Её руки спокойно лежали на подлокотниках. Но это было не спокойствие отдыха, а спокойствие камня. Её глаза, которые я помнила живыми, умными и проницательными, сейчас были пусты. Но это была не та блаженная пустота, что я видела у бояр в тронном зале. В самой глубине её зрачков, если очень долго всматриваться, можно было разглядеть крохотную, отчаянно бьющуюся искорку. Подавленную, запертую, но не погасшую.