Похоже, я попала 5 - Фарг Вадим - Страница 11

Но я не сдавалась.

И вдруг трон дрогнул.

Сначала это была едва заметная дрожь, будто внутри дерева забилась жилка. Холод, вгрызавшийся в мои руки, ослаб. Пустота поперхнулась.

Я вцепилась в подлокотники мёртвой хваткой, чувствуя, как под моими ладонями чёрное, ледяное дерево начинает теплеть. Оно нагревалось, как асфальт на солнце.

– Давай, Ната! Жми! – голос Шишка изменился мгновенно. Паника испарилась, сменившись бешеным, хулиганским азартом. – Гони эту заразу! Покажи ей, где раки зимуют! Влей в неё всё! Расскажи про пирожки с капустой! Про баню! Про то, как мы у Яги печку разнесли! Пусть подавится нашей суетой!

Я собрала последние крохи сил. И влила в трон самое простое.

Ритм жизни.

Тук-тук. Тук-тук. Тук-тук.

Упрямое, настойчивое биение живого сердца. И трон закричал.

Зал пронзил беззвучный вопль чистой агонии. Ментальный удар был такой силы, что у меня из носа пошла кровь.

Трон перестал быть чёрным. По его гладкой, полированной поверхности, как молнии в грозу, побежали сияющие трещины. Ослепительно-белые, золотые, ядовито-зелёные – они вспыхивали всеми цветами радуги и красками безумного живого мира.

Трон завибрировал, пол под ногами затрясся. С потолка посыпалась штукатурка, пыль затанцевала в лучах света.

Сила Молчуна – мёртвая статика, и моя «дикая сила» – живой хаос столкнулись внутри деревяшки. Это была встреча материи и антиматерии.

Дерево начало светиться. Неровным, пульсирующим светом, который становился невыносимо ярким. Он залил собой весь зал, выжигая тени, заставляя сражающихся замереть и закрыть лица руками. В этом свете не было ни добра, ни зла. В нём была только жизнь – грубая, необузданная, которая яростно заполняла собой всё пространство.

Я поняла, что сейчас упаду. Но я не убирала рук, вливая в это чудовище последние капли себя.

Всё замерло. Фёдор с занесённым топором, наёмники с мечами, даже раненый Иван, вцепившийся в руку Добрыни, – все смотрели на ослепительное чудо в центре зала.

Я знала, что это конец. Я его сломала. Или починила? Чёрт его разберёт, как работает эта магия.

Я висела на подлокотниках, как тряпичная кукла. Голова кружилась так, будто меня раскрутили на карусели и резко остановили. Перед глазами плыли разноцветные пятна, к горлу подкатывала тошнота. Только ослиное упрямство не давало мне сползти на пол.

Трон подо мной бился в конвульсиях. Его трясло и колотило, как больного в лихорадке.

И весь дворец, казалось, решил составить ему компанию.

Сначала по полу пробежал низкий, утробный гул, будто огромный зверь проснулся в подвале. Потом гул перерос в протяжный, тоскливый вой стен. Камень стонал. Огромные люстры под потолком зазвенели хрустальными подвесками, выбивая тревожную дробь. Казалось, дворец сейчас просто сложится, как карточный домик.

Я чувствовала панику внутри трона. Та пустота, что жила в нём, больше не хотела питаться энергией. Она хотела бежать. Спрятаться от того бурного потока жизни, которым я её накачала. Мои эмоции для неё были как кислота.

Раздался сухой, оглушительный треск, похожий на выстрел. Трон раскололся. Прямо по центру спинки побежала глубокая чёрная трещина. И из неё хлынула тьма.

Это был не дым и не туман. Это была густая, жирная чернота, похожая на смолу. Она вырывалась из сломанного дерева, клубилась и собиралась в воздухе в безобразный ком.

Сгусток абсолютного отчаяния уплотнялся, обретая форму… Форму вечно меняющегося, дрожащего облака.

Меня прошиб холодный пот. Я поняла, кто это.

Молчун. Третий братец-Горыныч. В своём истинном, «прекрасном» обличье.

В зале повисла такая тишина, что было слышно, как капает кровь на пол. Даже Добрыня, который секунду назад пытался стряхнуть с себя полумёртвого волка, застыл с открытым ртом, забыв про боль.

Тень над троном сжалась, втягивая в себя остатки магии умирающего артефакта. А потом она издала звук. Первый и последний звук в своей жизни.

Я никогда не слышала ничего страшнее. Это был не крик. Это был звук, которым кричит само пространство, когда его рвут на части.

Скрежет железа по стеклу, усиленный в миллион раз. В нём была боль тишины. Ужас вечного одиночества, в которое ворвалась толпа.

– А-а-а! – я не выдержала.

Руки сами разжались, и я мешком свалилась на пол, зажимая уши ладонями. Бесполезно. Крик сверлил голову, проникал прямо в сознание, выворачивая душу наизнанку. Зубы заныли, кости завибрировали. Вокруг творился ад.

Закалённые головорезы, не боявшиеся смерти, падали на колени, роняли оружие и выли, хватаясь за головы. Фёдор согнулся пополам, уткнувшись лбом в пол, его лицо перекосило. Дмитрий, всегда такой собранный, просто упал и катался по плитам, пытаясь закрыться от звука. Иван разжал челюсти и заскулил тонко, жалобно, по-собачьи.

Крик выплеснулся из зала. Я чувствовала, как волна звука несётся по коридорам, выбивая стёкла, как вырывается на улицы ночной столицы.

И там, внизу, случилось невозможное. Люди-куклы, идеальные, улыбающиеся марионетки, вдруг остановились. Женщина, подметавшая улицу, выронила метлу. Стражник пошатнулся. С их лиц сползли приклеенные блаженные улыбки. На долю секунды в их пустых глазах вспыхнул настоящий, живой, животный ужас.

Крик Молчуна разбудил их. Кошмар оказался лучшим «будильником», чем сладкая ложь.

А потом звук оборвался. Так же резко, как если бы перерезали провод.

Трон вспыхнул и мгновенно почернел, превратившись в уродливую груду углей. От него потянуло едким, химическим дымком горелой магии. Всё. Сердце тьмы остановилось.

Но в воздухе, под самым потолком, металась тень.

Теперь она была жалкой, не больше человека. Она больше не давила на психику своей мощью. Она напоминала перепуганную летучую мышь, которая в панике тыкалась в стены, ища выход, которого не было.

Главный враг был повержен, его трон разрушен. Но его призрак – жалкий, напуганный сгусток тьмы всё ещё был здесь.

Я с трудом приподнялась на локте, глядя на мечущуюся тень. В ушах звенело, руки тряслись. И что нам теперь делать с этой «летучей мышью», я не имела ни малейшего понятия.

В ушах звенело так, словно внутри черепной коробки кто-то старательно бил в церковный колокол. Я лежала щекой на ледяном каменном полу, чувствуя, как к лицу прилипает каменная крошка. Каждая косточка ныла, будто по мне проехалась перегруженная телега, а потом, для верности, ещё и сплясала на рёбрах.

С огромным трудом, скрипя зубами, я заставила себя приоткрыть веки. Сначала мир плыл мутными пятнами, но потом резкость навелась, и картина, представшая передо мной, заставила похолодеть.

Некогда прекрасный тронный зал превратился в декорации к фильму ужасов. Повсюду вперемешку валялись тела наёмников в чешуйчатых доспехах и наших людей. Пахло палёной шерстью и медным привкусом крови. Кто-то тихо, жалобно стонал, кто-то лежал пугающе неподвижно, раскинув руки. Мои друзья приходили в себя после того чудовищного ментального крика, который едва не превратил наши мозги в кашу.

Фёдор стоял на коленях, тяжело опираясь на рукоять топора, словно тот был единственной опорой, удерживающей землю от падения. Его широкая грудь вздымалась со свистом, рубаха на спине лопнула. Дмитрий сидел у резной колонны, бессильно откинув голову. Его лицо, обычно такое живое и насмешливое, сейчас напоминало маску из белой глины, а бархатный камзол, предмет его гордости, превратился в грязную тряпку. Он машинально пытался стряхнуть пыль с рукава, но пальцы его не слушались.

А под самым потолком, в густых тенях сводов, металась она. Тень.

Но теперь она не казалась всемогущей и ужасной. Лишённая своего сердца, проклятого трона, который я всё-таки умудрилась разнести в щепки, сущность превратилась в то, чем была на самом деле: в жалкий сгусток страха и концентрированного отчаяния. Она больше не давила на виски чугунным прессом, не высасывала волю. Она тупо, по-звериному паниковала. Словно слепая летучая мышь, попавшая на свет, билась о стены отчаянно ища выход из этой каменной ловушки. Она искала спасительную, привычную ей мёртвую тишину и темноту, но везде натыкалась на свет и жизнь.