Знахарь IV (СИ) - Шимуро Павел - Страница 40

Я стоял и смотрел ей в спину, а женщина сидела на земле, обхватив себя руками. Она больше не пела, не мычала, не раскачивалась. Просто сидела, и её глаза были открыты, но ничего не видели.

Лайна опустилась рядом с ней и обняла её, и они сидели так в углу загона — две женщины, одна из которых потеряла всё, а другая держала её, чтобы не дать упасть в пропасть, из которой нет возврата.

Я отошёл подальше.

Горт ждал у калитки. Лицо серое, губы сжаты.

— Бальзам на восточной стене надо обновить, — сказал он.

Я кивнул и пошёл с ним к мастерской, потому что работа — единственное лекарство от того, что я только что видел, и рецепт этого лекарства знал задолго до попадания в этот мир.

…

К Варгану я пришёл после заката.

Потому что вопрос, заданный вчера на крыльце, висел в воздухе.

В доме Варгана пахло мазью. Свет был тусклым, голубоватым, и в этом свете лицо Варгана казалось высеченным из камня.

Он сидел на лежанке, привалившись спиной к стене. Раненая нога вытянута, палка прислонена рядом. Когда я вошёл, он не шевельнулся, только глаза переместились на меня.

— Садись, — сказал он. — Рана чистая, если ты за этим.

— Не за этим.

Я сел на табурет у стола. Между нами было три шага и молчание, которое длилось ровно столько, сколько нужно, чтобы два человека посмотрели друг другу в глаза и поняли, что оба знают, о чём будет разговор.

— Мать и ребёнок, — сказал Варган. — Слышал.

Я кивнул.

— Кирена.

— Кирена, — повторил я. — Она забрала тело. Отнесла к костру. Без слов, без объяснений. Просто сделала то, что нужно было сделать.

Варган некоторое время молчал, глядя на кристалл за моей спиной. Голубой свет лежал на его лице неровными пятнами, и мне на мгновение показалось, что я вижу сквозь его кожу, кости, сухожилия, сосуды, как если бы витальное зрение включилось само.

— Кирена носила мёртвого сына три дня, — произнёс он негромко. — Через лес, через ручей, через поляну, где его убили. Три дня, лекарь. Удав сломал ему позвоночник, и мальчишка был мягкий, как тряпичная кукла, и она несла его на руках, не позволив никому помочь — ни мне, ни Тареку, ни Аскеру. Дошла до кладбища сама. Выкопала могилу сама. Положила сама. И с тех пор ни разу не сказала его имени вслух.

Он посмотрел на меня.

— Она знает, каково это — нести то, что нельзя отпустить. И знает, когда пора отпустить.

Тишина. За стеной загудел ветер, свет пламени мигнул, и тени на стенах дёрнулись, как живые.

— Ладно, — Варган переменил позу, подтянув здоровую ногу. Его голос стал другим — жёстче, суше, деловитее. — Не за раной пришёл и не за Киреной. Пришёл, потому что я вчера спросил, где генерал, и ты ответил «знаю». Значит, сегодня расскажешь.

Я кивнул. Откинулся на табурете и начал говорить.

— Жила. Двенадцать километров к югу, мимо Буковой рощи, через мёртвую зону. Разлом в скале, уходящий вглубь. Оттуда поднимается мицелий, оттуда идут команды, которым подчиняются обращённые. Я был там дважды — вводил серебряный экстракт в трещину, и мицелий отступал от точек контакта.

Варган слушал, не перебивая.

— Сколько обращённых на пути? — спросил он, когда я замолчал.

— Точно не знаю. Десятки. Бальзам прикроет на четыре-шесть часов, в зависимости от пота и влажности. Хватит на дорогу туда и обратно, если не задерживаться.

— Сколько времени?

— Четыре-пять часов в одну сторону. С учётом обхода газовых карманов и мёртвой зоны, может, шесть. Но это если идти пешком. Если бежать, то однозначно быстрее.

— Бежать с больным сердцем, — Варган произнёс это без иронии, как констатацию. — Ну, допустим, дошёл. Что дальше? Что сделаешь, когда окажешься у Жилы?

И вот на этот вопрос у меня не было ответа.

Я мог соврать. Мог сказать: у меня есть план, я знаю, как уничтожить источник, мне нужен только доступ. Варган бы поверил, не потому что наивен, а потому что хотел бы поверить, потому что альтернативой был загон, полный обращённых, и кольцо, сжимающееся до размеров кулака.

Но я не соврал.

— Не знаю, — сказал ему. — Серебряный экстракт замедляет мицелий при точечном введении, но замедлить и уничтожить — разные процедуры. Чтобы выжечь источник, нужна концентрация раз в десять выше того, что я могу приготовить из имеющегося сырья. Десять доз полного экстракта, влитые одновременно в одну точку. У меня нет десяти доз. У меня нет пяти.

— Значит, лобовой удар не годится, — сказал он. — Ладно. Послушай.

Он подвинулся на лежанке, устроился удобнее. Его руки лежали на коленях — большие, жилистые, с узловатыми пальцами, покрытыми шрамами от сотен разделок, от тетивы, от камня, от когтей.

— Четырнадцать лет назад я ходил с Наро к Жиле не как боец, а как тягловая скотина. Нёс горшок, воду, еду, шкуры на ночь. Наро нёс свои склянки и костяную трубку — длинную такую, тонкую, из берцовой кости оленя. Он выдолбил её сам, я видел — сидел три ночи, скоблил изнутри камнем.

Он говорил медленно, и каждое слово ложилось отдельно, как камень в кладку, и я понимал, что он рассказывает это впервые.

— Мы дошли к вечеру второго дня. Тогда было проще — тварей было меньше, мёртвой зоны не было, газовых карманов не было. Просто лес, глухой и тёмный, и Жила внизу пульсирует, как второе сердце. Наро поставил горшок у разлома и сел рядом. Я думал, он будет лить экстракт внутрь, заливать эту дыру, пока не захлебнётся. Экстракта у него было с собой полный бурдюк, варил две недели.

Варган посмотрел мне в глаза.

— Он не лил. Он сел у камня и приложил ухо. Вот так, — Варган показал, прижав ладонь к стене и наклонив голову, — и слушал. Долго. Я сидел рядом и не понимал, чего он ждёт. Потом он встал и начал ходить вдоль разлома, от одного края до другого, и останавливался, и снова прикладывал ухо, и шёл дальше.

— Потом он нашёл место. Не самый широкий разлом — обычная трещина в камне, шириной в два пальца. Но Наро ткнул в неё пальцем и сказал… — Варган нахмурился, припоминая. — Сказал: «Замковый камень». Вот это слово. И вставил трубку в трещину, и через неё влил три капли — не три бурдюка, а три капли, лекарь.

Три капли.

Я молчал, потому что услышанное переворачивало всё.

— И через двое суток, — продолжил Варган, — Мор начал отступать. Вода в ручье посветлела. Обращённые легли на землю и перестали двигаться. Просто легли, как куклы, у которых обрезали нитки. Наро сказал, что они умрут через три-четыре дня, когда мицелий сгниёт без питания. Так и вышло.

Он замолчал. Я ждал.

— Ты думаешь, как лекарь, — сказал Варган. — Лекарь видит больного и думает: как его вылечить, но ты не лечишь больного, лекарь. Ты лечишь землю. А земля — не человек. У неё свои правила. Не нужно лечить всю землю — нужно найти точку и ударить туда.

Замковый камень. Точка в архитектурной конструкции, которая держит всю арку. Вынь замковый камень, и арка рухнет.

Я закрыл глаза, и в темноте моего сознания развернулась карта, которую я строил всё это время: гексагональная решётка обращённых на поверхности, подземные «кабели» мицелия, связывающие узлы, и где-то внизу жила, источник всего. Но между Жилой и обращёнными должен быть промежуточный слой — точка, через которую сигнал из глубины преобразуется в команды для поверхностных узлов.

Как в нервной системе: спинной мозг не связан с каждым пальцем напрямую. Между ними — ганглии, нервные узлы, которые собирают и распределяют сигналы. Перережь ганглий и вся область, которую он иннервирует, теряет чувствительность.

— Наро искал не просто трещину, — произнёс я медленно, формулируя мысль по мере того, как она складывалась. — Он слушал пульс. Искал точку, где пульс Жилы и пульс поверхностного мицелия пересекаются. Узел-ретранслятор. Место, где сигнал из глубины выходит на поверхность и распределяется по сети.

— Замковый камень, — повторил Варган.

— Замковый камень, — согласился я. — Одна точка. Один узел. Три капли.

Варган впервые за весь разговор улыбнулся. Короткая, жёсткая улыбка, которая не касалась глаз.