Знахарь IV (СИ) - Шимуро Павел - Страница 35

Потом вернулись к работе, как будто ничего не произошло.

Но решётка запомнила. Я чувствовал это: в подземной сети, в тех гексагональных «кабелях», которые связывали обращённых, прошла волна. И этот пакет разбежался по узлам, и через несколько минут его получат все обращённые в радиусе двухсот метров, а может быть и дальше — те, что шли с юго-востока, и те, что шли с севера.

Мы не потеряли прикрытие, но оставили след на карте, которую никто из нас не мог стереть.

— Бегом, — сказал Тарек.

Он не стал объяснять. Развернулся и побежал по тропе, и мы побежали за ним: Дагер, я, Эдис. Мешки с ветками били по спинам, и каждый удар выбивал из красножильника каплю сока, и эта капля падала на землю, оставляя за нами пунктирную линию, как след из хлебных крошек в сказке, которую я читал в другой жизни, в мире, где лес был местом для прогулок, а не полем боя.

Обращённые, мимо которых мы бежали, не реагировали. Бальзам держал. Но ритм их работы изменился, слышал это даже на бегу: гребки стали чаще, настойчивее, как будто сеть, получив тот маленький пакет данных, решила ускорить основную задачу. Не потому, что знала, что мы рядом, а потому что аномалия означала присутствие чего-то живого поблизости, и лучшая стратегия против живого — убрать преграду, которая его защищает.

Впереди показались ворота. Знакомый силуэт Брана в проёме. Его руки на створках напряжённые, с побелевшими костяшками, и рядом Дрен, который уже тянул засов, не дожидаясь команды, потому что видел нас и видел наши лица.

Я влетел внутрь последним. Створки захлопнулись за моей спиной с ударом, от которого задрожали доски стены, и засов встал на место. Бран навалился на ворота всем телом, как будто ожидал, что кто-то попытается их открыть снаружи.

Никто не попытался. Обращённые не штурмовали ворота — они копали.

Я привалился к стене, и колени наконец перестали держать, и я съехал вниз, пока не сел на утоптанную землю, и несколько секунд просто дышал.

Дагер стоял рядом, согнувшись, упираясь руками в колени, и его дыхание было хриплым, но ровным. Эдис сидел на земле в трёх шагах, обхватив мешок обеими руками, и его губы были сжаты в тонкую линию, и он не смотрел ни на кого, потому что знал, что чуть не убил нас всех.

Тарек стоял у ворот, слушая. Копьё в руке, голова чуть наклонена.

Я увидел Горта.

Он бежал от дома Наро через двор, и по одному его лицу я понял, что случилось что-то, что не могло подождать. За четырнадцать дней совместной работы я научился читать Горта, как читают показания прибора.

Малец остановился в двух шагах от меня, перевёл дыхание и заговорил.

— Лекарь. Та женщина, которая младенца несла, кровью кашляет. С утра началось, после того как вы ушли. Лайна говорит, что тромбы в лёгких. И ещё трое с ночи. — Он сглотнул. — Один из жёлтых, который с перевязанной рукой, подросток, у него зубы выпали — два передних. И по рукам пошло чёрное, от пальцев к локтям. Лайна осмотрела и сказала, мол, красная зона, все трое и перевела их туды.

Три жёлтых перешли в красную за одну ночь.

Мор не ждал. Мор не останавливался на ночь, не делал перерывов, не давал передышек. Пока мы собирали ветки и бежали через мёртвый лес, пока я медитировал на границе и впитывал энергию глубинного пульса, мицелий работал внутри живых людей с той же безразличной эффективностью, с которой он работал снаружи.

Я поднялся, взял мешок с черенками и пошёл к дому Наро. На ходу обернулся к Дагеру:

— Мешки с ветками отволоките к Аскеру. Скажи: периметр можно обрабатывать сегодня. Рецепт бальзама у Горта.

Дагер кивнул и пошёл через двор тяжело, устало, но без остановок, и Эдис за ним, всё ещё молча, всё ещё не глядя ни на кого.

Тарек стоял у ворот. Я поймал его взгляд.

— Отдыхай, — сказал я. — Через два часа нужна будет помощь в загоне.

Тарек кивнул и сел прямо на землю, у основания частокола, положив копьё на колени. Закрыл глаза. Через десять секунд его дыхание стало ровным и глубоким — он заснул мгновенно.

Я шёл к дому Наро, и в моей голове уже выстраивался протокол.

Сорок две ветки красножильника лежали в мешках у крыльца Аскера, и через несколько часов периметр деревни станет невидимым для сети, и обращённые перестанут видеть стену, и стена простоит ещё день, ещё два, может быть, неделю. Но внутри периметра, в загоне у восточной стены, под навесами, на шкурах, люди умирали, и мой бальзам не мог их спасти, и мой красножильник не мог их вылечить, и все мои знания упирались в одно и то же ограничение: ресурсов было меньше, чем больных, и времени было меньше, чем нужно.

Мор работал быстрее, чем я.

Горт мешал бальзам так, как я его учил: медленно, по часовой стрелке, костяной палочкой, не отрывая от дна плошки. Движения ровные, уверенные, без суеты.

— Четыре-один-пять, — бормотал он себе под нос, как молитву. — Четыре сока, одна серебра, пять жира. Без комков.

— Покажи.

Он поднял палочку. Бальзам стёк медленно, одной тяжёлой каплей — зеленовато-жёлтой, с тусклым блеском, похожим на отработанное машинное масло. Я зачерпнул каплю двумя пальцами и растёр между подушечками большого и указательного. Текстура плотная, однородная, без зернистости. Запах ударил в нос — горечь красножильника, от которой першило в горле, и под ней, тоньше, чище, металлическая свежесть серебряного экстракта.

— Годится, — сказал я. — Переливай в следующую.

Горт подвинул пустую плошку и начал вычищать остатки из ступки. Движения экономные, ни капли мимо, и это тоже было результатом обучения. Он помнил, как я сказал ему на второй день: «Каждая капля, которую ты пролил — это чья-то жизнь, которую ты не спас». Грубо, может быть, но Горт был из тех людей, которые лучше всего учатся через ответственность, а не через похвалу.

Шесть плошек стояли в ряд на полке, накрытые обрезками кожи. Я проверил каждую, растирая каплю между пальцами, нюхая, оценивая вязкость. Четвёртая была чуть жиже остальных, парень добавил на палец больше жира, и я заставил его переделать, потому что «чуть жиже» на бревне превращается в «стечёт за три часа».

— Понесли, — сказал я и взял две плошки, по одной в каждую руку. Горт взял оставшиеся четыре, сложив их стопкой и прижав к груди. Мы вышли на крыльцо, и утренний свет ударил по глазам после полумрака дома.

Бран ждал у колодца.

Он стоял, скрестив руки на груди, и рядом с ним толпились люди — человек пятнадцать из зелёных, кого он за последнюю неделю превратил из растерянных беженцев в подобие рабочих бригад. Его голос разносился по двору:

— Первая тройка — южная стена, от ворот до угла. Вторая на запад, от угла до нужника. Третья на восток и север. Мажете снаружи, через верх, перегибаясь через помост. Слой толстый, как масло на хлеб. Кто свалится, тот сам виноват, я предупредил.

Люди слушали, и в их лицах я видел не страх, а ту особую сосредоточенность, которая появляется, когда человек получает задачу, которую может выполнить. После дней беспомощности, после скрежета за стеной и стонов из загона, простая физическая работа была почти подарком.

Я передал Брану плошки.

— По две на бригаду. Вместо кистей используйте размочаленные ветки, а не тряпки. Тряпка впитывает слишком много, расход вдвое больше. И скажи им: если бальзам попадёт в глаза, сразу промыть водой немедленно, не тереть. Сок красножильника жжёт роговицу, как кислота.

Бран кивнул, взял плошки и раздал бригадам. Люди разошлись, и через минуту я услышал стук. Кирена и двое плотников прибивали доски к внутренней стороне частокола, сооружая помосты, с которых можно было дотянуться до верхнего края бревен и перегнуться наружу.

Я пошёл вдоль стены.

Южный участок уже покрыт подсохшим слоем, потемневшим до цвета старой бронзы. Я прижал левую ладонь к корню ясеня, что выходил из земли у самого основания частокола, и контур замкнулся на выдохе.

Витальное зрение вспыхнуло.