Знахарь IV (СИ) - Шимуро Павел - Страница 2

— Налево, — сказал я и повернулся к Горту. — Пометь отдельно: беременная, особый протокол.

Горт кивнул, нацарапал что-то на краю черепка и побежал дальше.

По ту сторону стены Лайна принимала людей. Я слышал её голос. Она разводила их по трём зонам, которые я обозначил утром: правая сторона навеса «зелёные», левая «жёлтые», дальний угол у стены «красные». Три цвета, три судьбы.

Шестой, седьмой, восьмой здоровы. Направо.

Девятый — средняя фаза. Налево.

Десятый — тоже средняя. Налево.

На одиннадцатом человеке я впервые споткнулся. Женщина лет пятидесяти, грузная, с отёкшими ногами и синими губами. Вспышка витального зрения показала то, что я видел у Борна: тромбы в обоих лёгких, плотные, как пробки, перекрывающие сегментарные артерии. Геморрагические петехии на плевре, мелкие тёмные пятна, как брызги чернил на промокашке. Каскад необратим. Даже полный протокол, начатый немедленно, даже с идеальным гирудином и литрами антибиотика — шансы ниже пяти процентов. А у меня не было ни идеального гирудина, ни литров.

Я посмотрел ей в глаза. Она смотрела на меня снизу вверх, потому что не могла стоять и сидела на земле, привалившись к ноге соседки. В её взгляде не было надежды, только усталость.

— Прямо, — сказал я. — Вам будет не больно.

Она кивнула медленно, один раз. И отвернулась.

Горт за моей спиной перестал записывать на полсекунды. Я услышал, как палочка замерла над черепком, а потом застучала снова, тише, осторожнее, как будто мальчишка боялся, что звук записи оскорбит тишину, повисшую между мной и этой женщиной.

Дальше. Двенадцатый, тринадцатый здоровы. Четырнадцатый — ранняя инкубация. Пятнадцатый — средняя фаза.

На двадцать третьем у меня впервые помутнело в глазах. Каналы в обоих предплечьях горели, как натёртые верёвкой, пульс в висках участился до ста десяти, и я понял, что расходую витальную энергию быстрее, чем восполняю. Каждая вспышка зрения стоила дороже предыдущей, как каждый подъём на ступеньку стоит дороже, когда лестница уходит вверх без конца.

Я остановился. Уперся палкой в землю, перенёс вес. Три вдоха через нос, три выдоха через рот. Водоворот в солнечном сплетении раскрутился слабо, неохотно, как мотор на последних каплях топлива, но раскрутился. Каналы чуть остыли.

— Лекарь? — Горт замер рядом — бледный, с расширенными зрачками.

— Нормально. Дальше.

Двадцать четвёртый: мужчина с перебинтованной рукой. Он здоров, рана на предплечье чистая — не от Мора, а от когтей зверя. Направо.

Двадцать пятый: девочка лет шести, на руках у отца. Худенькая, с русыми косичками, расплетёнными от дороги в спутанные пряди. Глаза закрыты. Дышала, но неровно, с паузами по три-четыре секунды, после которых грудная клетка вздрагивала и вталкивала в лёгкие очередную порцию воздуха, как будто каждый вдох давался ей усилием, которое стоило больше, чем она могла себе позволить.

Её пальцы были чёрными до запястий с тем глянцевым отливом, который бывает у некротизированных тканей, когда кровь остановилась настолько давно, что клетки не просто погибли, а начали разлагаться.

Я замкнул контур и посмотрел.

Одной секунды хватило.

Тромбы в обоих лёгких массивные, плотные, заполняющие долевые артерии, как пробки заполняют горлышко бутылки. Мелкие эмболы в почечных сосудах — три или четыре, как бусины, застрявшие в фильтре. Каскад свёртывания шёл полным ходом, кровь в периферии загустела до состояния желе, и там, где она ещё двигалась, движение было не течением, а проталкиванием, как зубная паста через узкое горлышко тюбика. Мозговой кровоток сохранён, но замедлен. Она жива только потому, что детское сердце сильнее взрослого и продолжало биться, даже когда бить ему было уже незачем.

Разорвал контакт. Мир качнулся, и я почувствовал, как колени подгибаются.

— Красная, — сказал я.

Голос прозвучал так, как будто его произнёс кто-то другой — кто-то, у кого нет горла, нет связок, нет ничего, кроме функции, назначенной ему военно-полевым уставом: сортировать. Не думать, не жалеть. Сортировать.

Отец не понял. Он стоял передо мной, прижимая дочь к груди, и его лицо медленно менялось, как меняется небо перед грозой, от надежды через недоумение к ужасу.

— Лекарь, — сказал он. — Что значит «красная»?

Я не мог объяснить не потому, что не знал слов, а потому что слова, которые нужно произнести, были словами, после которых человек либо падает, либо бьёт тебя в лицо, либо стоит и молча смотрит, и молчание это страшнее удара. На Земле, в приёмном покое после шахты, Павел Андреевич говорил родственникам: «Мы сделаем всё возможное». Это ложь, и все это знали, но ложь давала время, чтобы уложить человека, чтобы отвести родственника в сторону, чтобы дать ему воды и сказать правду потом, когда первый шок пройдёт.

Здесь у меня не было ни коридора, ни воды, ни «потом». За моей спиной стояли ещё шестьдесят человек, и каждая секунда промедления отнимала секунду у кого-то, кого я мог спасти.

— Её положат отдельно, — сказал я. — Ей дадут лекарство от боли. О ней позаботятся.

Отец стоял и смотрел. Я видел, как он понял не из моих слов, а из моего лица, из того, чего я не сказал, из пустоты, которая зияла между «лекарство от боли» и «вылечат».

— Нет, — сказал он тихо, почти шёпотом. — Нет, Лекарь. Ты ведь можешь. Нам говорили, ты мальчишку с того света вытащил. Мальчишку, которого все уже похоронили. Ты можешь, я знаю, что можешь.

Мне нужно идти дальше. За спиной стояли люди, которым я мог помочь, и каждая секунда, проведённая здесь, уменьшала их шансы.

— Дагон позаботится о ней, — повторил я. Повернулся и сделал шаг.

— Лекарь!

Я не остановился. Шёл и чувствовал, как его взгляд упирается мне в спину, как физическое давление, как ладонь, толкающая между лопаток. На ходу провёл рукавом по лицу быстро, коротко, как будто смахивал пот.

Горт шёл рядом. Я видел его периферийным зрением: бледный, как мел, с плотно сжатыми губами и глазами, которые он старательно держал на черепке, не поднимая, потому что если бы поднял, то увидел бы то, что видел я, и четырнадцатилетний мальчик не должен видеть такие вещи.

Палочка в его руке продолжала стучать. Он записывал.

Дальше. Двадцать шестой, двадцать седьмой — средняя фаза. Налево. Двадцать восьмой здоров. Направо. Двадцать девятый — терминальный, тромбы в печёночных венах, желтушная кожа, запах ацетона. Прямо.

На тридцатом человеке у меня открылось что-то новое.

Я заметил это не сразу. Тридцатый был мужчиной лет сорока пяти, крепким, с мозолистыми руками плотника. Вспышка витального зрения показала раннюю инкубацию, бурые нити в периферии — всё стандартно, но когда я уже отпускал контакт, на границе восприятия мелькнуло что-то ещё: вибрация тихая, ритмичная, как отдалённый звук камертона. Его кровь «звучала». Не в буквальном смысле, ведь у крови нет голоса, но витальный резонанс, который я считывал через замкнутый контур, нёс в себе частотную характеристику, уникальную для каждого организма, как отпечаток пальца.

Остановился на долю секунды, осмысливая то, что произвёл мой перегруженный сенсорный аппарат. Кровяная тональность. Индивидуальная частота витального резонанса каждого организма. На тридцатом пациенте из семидесяти с лишним, проведя витальное зрение суммарно около двух с половиной минут за всё время сортировки, мои каналы начали различать то, что при нормальной нагрузке оставалось за порогом восприятия.

Шаг к полноценной кровяной диагностике, которой, насколько я понимал, не владел ни один алхимик в этом мире. Шаг, сделанный не в тишине медитации, а в грязи полевого триажа, потому что экстремальная нагрузка расширяла каналы быстрее, чем любая тренировка.

Я не остановился, чтобы осмыслить. Сорок человек ещё ждали.

…

К полудню сортировка была закончена.

Я сидел на земле у баррикады, прислонившись спиной к бревну, и смотрел, как Горт выводит итоговые цифры на новом черепке, дважды пересчитывая, шевеля губами. Руки у меня тряслись мелкой дрожью, которую не мог остановить, и правое предплечье онемело от локтя до кончиков пальцев.