Знахарь IV (СИ) - Шимуро Павел - Страница 19

Я набрал смесь в широкий конец костяной трубки, зажал пальцем, наклонил трубку над трещиной и отпустил.

Смола упала в разлом медленно, тяжёлой каплей. Ударила в пульсирующую поверхность Жилы расплылась, как чернильная клякса на промокашке. Серебряный экстракт начал выходить из смоляной матрицы, и там, где он касался ткани Жилы, малиновое свечение мгновенно изменилось: стало ярче, чище, и чёрные прожилки мицелия начали отступать от точки контакта, сжимаясь, как сжимается плесень под каплей антисептика.

Я повторил. Вторая капля. Третья.

Жила ответила импульсом.

Я не успел упасть, потому что ноги подогнулись раньше, чем осознал удар, и колени врезались в горячую землю, ладони рефлекторно упёрлись в камень по обе стороны разлома.

Контур замкнулся напрямую. Через канал, по которому текла субстанция, питающая всё живое от Пепельного Корня до Изумрудного Сердца.

Энергия хлынула в каналы, как вода хлещет в пробоину корабля.

Водоворот в солнечном сплетении, который я раскручивал неделями, по секундам наращивая обороты, сейчас закрутился с такой скоростью, что услышал звук — он шёл не из ушей, а из грудной клетки, из самого сердца, которое билось, билось, билось, и каждый удар был сильнее предыдущего. Каналы в предплечьях расширились рывком, и боль была такой, будто кто-то засунул мне в руки раскалённые прутья и провернул — мышцы загорелись, вены вздулись, и я увидел, как под кожей предплечий проступили алые линии.

Поток ударил в сердце.

Фиброзный рубец вспыхнул. Вся пограничная зона, весь край рубца, все клетки, которые балансировали между жизнью и смертью, сократились разом, единой волной, как сокращается мышца при электростимуляции, когда ток достаточно силён.

Сердце пропустило удар.

Тишина в груди, которая длилась полсекунды, но в этой полусекунде уместилось понимание: сейчас оно либо заведётся снова, либо нет, и если нет, то я умру здесь, на горячей земле, лицом в трещину, из которой пышет паром, и Тарек понесёт домой мешок с травой и мёртвого лекаря, и одно из этих двух будет важнее.

Сердце ударило с силой, которой у него не было никогда. Удар прошёл через всё тело, от макушки до пяток, и в этом ударе была не мощь культиватора и не магия Жилы, а простая, базовая, биологическая правда: живая ткань, которая была мёртвой и ожила, работает жаднее, чем здоровая, потому что она помнит тьму и не хочет обратно.

Я стоял на коленях, упираясь ладонями в камень, и считал — привычка. Мой способ измерять невозможное.

Одна минута. Поток не ослабевал. Водоворот крутился с той же скоростью, каналы гудели, рубец пульсировал синхронно с сердцем, и каждый удар был ровным, без перебоев, без экстрасистол, которые преследовали меня с первого дня в этом теле.

Две минуты — привычный рубеж, за которым раньше начиналось покалывание.

Три минуты. Покалывания не было. Поток замедлился, но не угас — водоворот чуть уменьшил обороты, как двигатель, переходящий с разгона на крейсерскую скорость.

Я убрал ладони с камня.

Контур разорвался. Поток Жилы отсёкся мгновенно, и это было как выдернуть вилку из розетки — внешняя подпитка исчезла, и водоворот остался один, на собственной инерции.

Четыре минуты.

Пять.

Шесть. Каналы работали. Предплечья ныли, но проводили энергию, и водоворот, питавшийся теперь только тем, что сердце вырабатывало само, крутился — медленнее, тише, но крутился.

Семь минут.

Восемь.

Девять и только тогда поток начал затухать, как затухает маятник, которому не дали нового толчка. Водоворот замедлился, каналы сузились, покалывание пришло мягкое, почти ласковое, и на десятой минуте контур оборвался.

Прогресс к первому Кругу Крови произошёл скачком на восемь-десять процентов за одно касание Жилы, и если бы я мог задержаться, если бы мог делать это каждый день…

— Лекарь! — голос Тарека резкий, как удар кнута.

Я вскинул голову.

Обращённые на периметре чаши пришли в движение.

Они шли внутрь, к краю деформированной зоны, и их тела, повёрнутые ко мне, двигались с синхронностью, от которой у меня похолодело в животе, потому что так не ходят отдельные существа, так ходит одно существо, управляющее несколькими телами одновременно.

Девочка с чёрными глазами, шедшая за нами от мёртвой зоны, стояла в десяти метрах от края чаши. Она переступала ногами на месте, и её улыбка стала шире, черные глаза не мигали.

Жила почувствовала меня так же, как я почувствовал её. Контакт был двусторонним, и сеть зафиксировала не просто «помеху», которую она чувствовала через проводников в лагере, а прямой источник серебряной энергии, вошедший в контакт с её телом, ввёдший в неё субстанцию, которая заставляла мицелий отступать. Я стал не помехой, а угрозой, и сеть ответила единственным доступным ей способом: направила узлы к источнику угрозы.

— Уходим, — сказал я, поднимаясь.

Тарек уже двигался. Он не спрашивал, не оглядывался, не ждал моих инструкций, он видел то же, что видел я, и его ноги приняли решение раньше, чем голова.

Мы вышли из чаши через северный край — единственный, где обращённых не было, потому что там начинался каменистый подъём. Слепая зона, через которую сеть не могла направлять своих проводников.

За спиной обращённые вошли в чашу.

…

Бег по каменистому склону — это не бег, а управляемое падение. Ноги скользят, камни вылетают из-под подошв, руки хватаются за кривые стволы, которые ломаются в пальцах, потому что они мёртвые и хрупкие, как стекло. Я бежал, и Тарек впереди, прижимая мешок к боку левой рукой, и его правая нога приземлялась неуверенно, с лёгким подвихом, которого не было утром.

— Нога? — крикнул я.

— Корень! — бросил он через плечо. — Подвернул, когда вставал. Терпимо — не отстану!

Мы скатились с гряды на тропу, ведущую к деревне, и здесь я почувствовал то, чего раньше не мог почувствовать на бегу — вибрацию сети через подошвы ботинок.

Пассивная тональность. Каждый шаг левой ногой и появлялась вспышка — корневая сеть отзывалась картинкой — размытой, неточной, как рентген через ватное одеяло, но достаточной.

Я бежал и одновременно «слышал» лес вокруг себя, и обращённые горели в этом восприятии, как маяки в ночи: их тридцатиударный пульс синхронный, одинаковый, невозможный для живых людей, выделялся на фоне слабого шёпота умирающих корней так же ясно, как красная точка лазера на белой стене.

Три за спиной. Они шли из чаши, и их скорость была выше, чем на подходе, ведь мицелий, получив сигнал от Жилы, подстегнул тела, выжимая из мышц больше, чем мёртвая нервная система могла координировать. Их походка стала быстрее, но ещё хуже — спотыкающаяся, дёрганая, как у кукол, которых дёргают за нитки изо всех сил.

Два справа, ниже по склону. Эти обходили, пытаясь перекрыть тропу, и их маршрут был не случайным.

И впереди, на тропе, ещё группа — пять или шесть маячков, сбившихся в кучу, двигались навстречу, стянутые ответным импульсом Жилы, направленные к источнику серебряной энергии.

— Влево! — крикнул я Тареку. — Через буковую рощу!

Он не переспросил. Свернул с тропы, перескочил через поваленный ствол и нырнул в рощу, и я нырнул следом.

И я оказался прав в прошлый раз.

Маячки за спиной, которые до этого двигались уверенно, целенаправленно, как ракеты с тепловой наводкой, внезапно замедлились. Через двадцать шагов по роще я обернулся и увидел, как крупный мужчина в разодранной одежде плотника, остановился на краю рощи. Его голова дёрнулась влево, вправо, как дёргается голова собаки, потерявшей след. Чёрные глаза вращались в орбитах, но не видели, потому что «видел» не он, а мицелий, а мицелий здесь не имел навигации.

Тарек это тоже увидел.

— Они слепнут тут, — выдохнул он тяжело, с хрипотцой, и пот стекал по его лицу. — Как та тварь шестилапая, только наоборот.

— Мицелий использует корневую сеть, — я говорил на бегу, задыхаясь, и каждое слово стоило усилия. — Здесь сети нет. Они теряют связь с… с главным. С тем, кто управляет.