Маньчжурский гамбит (СИ) - Барчук Павел - Страница 18

— Ну что? — спросил я.

— Сделано, ваше сиятельство, — Селиванов вытащил из кармана огрызок карандаша и какой-то клочок бумаги. — Триста четырнадцать душ на весь эшелон. Из них тридцать восемь — малые дети. Хворых, кто уже не встает — больше полсотни. Голод там лютый, Павел Саныч. Люди кору с поленьев грызть готовы.

— Принято. Теперь вскрываем весь актив, — я кивнул на корзины.

Мы вывалили содержимое на расстеленную дерюгу. Китайские казенные хлеба, похожие на серые тяжелые камни, куски сушеного, нашпигованного чесноком мяса, два мешочка с чумизой и прессованный чай. Не густо на три сотни ртов, но с голоду не помрем.

— Считай, Петр. И дели, — приказал я. — Жесткая суточная норма на человека. Никаких излишков. Детям хлеба чуть больше. Мясо порубить так, чтоб в каждый вагон ушло поровну.

Следующие полчаса превратились в настоящую бухгалтерию на выживание. Селиванов орудовал ножом как ювелир. Он быстро высчитал пайку, разделил общую массу на десять куч — по числу вагонов. Каждую кучу сложили в пустые мешки.

— Готово, Павел Саныч. До грамма свел, — утирая пот со лба, доложил приказчик.

— Отлично. Берите мешки и несите по вагонам. Сдавать лично в руки старшим, под роспись… ну, то есть под честное слово. Передай им, кто у своих пайку украдет — лично выкину из поезда.

Процесс доставки еды занял еще время. Паровоз уже подал предупредительный гудок, когда экспедиция Селиванова окончательно вернулась, раздав провиант всему эшелону. Напряжение спало. Поезд ожил, задымил буржуйками сильнее.

Только после того, как последняя корка была учтена и роздана, мы с Тимохой и Селивановым наконец уселись есть свою долю в нашем вагоне.

Естественно, я велел раздать не всё — неприкосновенный запас остался лежать за моей спиной. Провиант — это ресурс, а ресурсом нужно управлять.

Ну и конечно, тут же полезли «гнойники». Нашлись недовольные, возмущённые господа и… да, куда же без них…благородные дамы. Тоже недовольные.

Оказывается, по мнению «цвета нации», делить нужно было не по головам, а по сословиям и «инвестиционному вкладу». Особые претензии высказывались в сторону тех пассажиров, которые попроще.

Мол, что эти голодранцы могли положить в папаху, когда собирали золото на проезд? Естественно — ничего! Ну, или пару медных грошей, от которых только звон лишний. А теперь им полагается столько же, сколько и тем, кто отплатился фамильными перстнями?

— Позвольте! Это вопиющая несправедливость! Форменный грабеж! — зашелся в истерике очкастый.— Я пожертвовал золотой империал! — орал он, срываясь на фальцет. — Целый империал, прошу заметить!

Очкарик подскочил ко мне и принялся яростно размахивать руками. Тыкал указательным пальцем, едва не в лицо.

— А вот эта… — он гневно сверкнул глазами, затем широким жестом указал на мадам Туманову, которая всё так же баюкала свои пустые тряпки. — Ни единой копейки не внесла! Почему она должна объедать меня⁈

— Совершенно с вами согласна! — подала голос генеральша Корф, кутаясь в остатки своей роскоши. — Павел Александрович, вы же дворянин! Вы должны понимать… Кормить этих… — она высокомерно кивнула в сторону Селиванова и его сыновей, — В ущерб благородным людям — это просто варварство. Моему мужу, боевому генералу, нужны силы, а не эта ужасная уравниловка!

— Машенька, полно тебе. Успокойся, душа моя. — Подал голос барон Корф, мягко пытаясь успокоить разбушевавшуюся супругу. Но выходило это у него — никак.

— Послушайте, барыня, — глухо, но веско отозвался Петр Селиванов. Попутно он делил хлеб между сыновьями. — Каша нынче у всех одна. А коли не по нраву вам наш мужицкий дух — скатертью дорога. В лесу волки вам живо сервировку обеспечат.

— Как вы смеете мне хамить⁈ — взвизгнула генеральша. — Володя, скажи ему! Это что такое⁈ Прикажи ему замолчать!

Генерал Корф только тяжело вздохнул. Он, в отличие от жены, прекрасно понимал — старый мир сгорел дотла, а в новом у него из активов остались только разбитая морда и мое покровительство.

— А эти вот⁈ — снова влез очкастый, ткнув пальцем в сторону самой темной части вагона. — За них кто плату вносил⁈ Они вообще, по-моему, ни копейки не вложили.

Я развернулся, проследил за направлением, куда указывал палец очкарика.

Там, у холодной стены, забившись в самый угол, сидела старуха с пацаном лет восьми.

На первый взгляд — типичная деревенская бабка, каких сотни на полустанках. Но малец…

Мальчишка не очень-то походил на её внука. Он замер, вцепившись тонкими пальцами в юбку бабули. Смотрел на меня круглыми, испуганными глазами. Казалось бы, ничего обычного. Просто перешароханый руганью ребенок. Но… Что-то в пацане меня изрядно смущало.

Я прищурился. Попытался разглядеть эту парочку повнимательнее. Особенно мальчишку.

Бабка старательно кутала его в какое-то грязное тряпьё. Маскировала под бедного крестьянского внучка. Но вот сапожки и штанишки, на мгновение выглянувшие из-под рванины, явно этой картинке не соответствовали.

Добротное сукно, идеальный крой. Обувь — из качественно выделанной кожи. Думаю, такое не в каждой лавке Петрограда купишь.

— Ну-ка, тихо! — рявкнул я так, что очкастый подавился собственным визгом. — Успокоились! Все. Кто и сколько внес — это мое дело. Еще один звук про «справедливость», и пайка недовольных сократится вдвое. Что ж вы… — Окинул своих спутников презрительным взглядом, — Как звери, ей-богу.

В вагоне воцарилась злая тишина. Я чувствовал на себе десятки взглядов — ненавидящие, заискивающие, жадные. Прекрасно. Значит, боятся.

Но были и одобрительные. Поддерживающие. Например, княгиня Шаховская. Мне однозначно нравится эта дамочка. Думаю, в Харбине, если она останется рядом со мной, назначу ее старшей по женской части нашего коллектива.

— Эй, почтенная, — поманил я бабулю пальцем. — А ну-ка, подойдите ближе. С мальчишкой вместе. Сюда, к теплу. Разговор есть.

Бабка вздрогнула, еще сильнее прижала к себе ребенка и затравленно огляделась, словно прикидывала, нельзя ли выпрыгнуть из вагона. Двигаться ко мне она не торопилась.

Я тяжело вздохнул. Покачал головой. Ок. Люди мы не гордые. Сами подойдём.

В два шага оказался рядом со старухой. Замер рядом, глядя на нее сверху вниз.

— Кто такие? — спросил, не повышая голоса.

— Не гоните, ваша светлость! — заголосила вдруг бабка. При этом она как-то ненавязчиво задвинула пацана себе за спину. Загородила от моего взгляда. — Отработаю! Всё сделаю! Стирать буду, убирать, за больными ходить… Только не гоните на мороз, Христа ради! Лишнего куска не попросим!

Она частила словами, перемешивая их с всхлипами. В этом её «ваша светлость» было столько застарелого, вбитого в генетический код рабства, что меня передернуло. Нет, бабка точно из крестьян. Или из слуг. Она спину гнет и голову клонит всю жизнь. Очень чувствуется по ее поведению.

Я сделал еще один шаг к старухе.

— Мальчика покажи, — приказал коротко.

— Помилуйте, батюшка-князь! Застудился он, хворает…

Бабуля пошла на новый виток причитаний. Но не сдвинулась ни на миллиметр. Все так же продолжала прикрывать мальчишку.

— Тимофей…

Стоило мне позвать казака, он в одно мгновение оказался рядом с бабкой. Мягко отодвинул ее в сторону.

Мальчишка остался один. Замер, пялясь испуганными глазищами.

Я наклонился, взял пацана за подбородок, заставил поднять голову. Хотел получше рассмотреть его физиономию.

Любопытно. Боится до одури. Но при этом — ни слез, ни истерики. Только застывший, ледяной ужас и… гордость. Такая породистая, сухая гордость, которую не спрячешь под обносками. Личико бледное, черты тонкие. Настоящий фарфор из старых запасов.

— Как звать? — спросил я.

Мальчик молчал, плотно сжав губы.

— Никитушка он, — влезла бабка.

Она снова метнулась к мальчишке, поспешно натянула ему на лоб дырявый картуз. Причём старуху даже не пугал Тимоха, так она рвалась спрятать парнишку от любопытных глаз. Хотя вахмистр — колоритный товарищ. Его грех не испугаться.