Федька Волчок (СИ) - Шиляев Юрий - Страница 12

— Прости, Луизка, но ты сама оплошала…

Я метнулся на жилую половину, где Наталья Николаевна все еще успокаивала плачущую Нюру. Она стояла у стола, капала в стакан капли, в комнате пахло валерьянкой. Нюра всхлипывая, причитала:

— Да штош творится-то? Да за штош ее такую молодую? — и подносила к мокрым глазам салфетку.

На меня они не обратили никакого внимания, я быстро прошмыгнул к двери.

Урядника уже не было видно, как он сказал, пошел по дворам, опрашивать жителей. А вот «жандарм» вышел на крыльцо через пару минут после меня и быстро зашагал к съезжей избе.

Я, стараясь не попасться ему на глаза, крался следом до самой съезжей избы. Подождал, пока он войдет, и через пару минут скользнул за ним в сени.

Кутузка, если так можно назвать пристройку к съезжей избе, представляла из себя большую комнату без окон, но с печкой, которую изредка протапливали. Дверь из нее выходила в общие сени, рядом, на большом гвозде, вбитом в стену, висел ключ от амбарного замка.

Когда я вошел, замок был открыт и валялся на полу, дверь прикрыта неплотно и разговор поручика с пойманным каторжанином мне хорошо слышен.

— Тебе за что деньги плачены были, ирод? Чтобы ни баба, ни мальчишка до Барнаула живыми не доехали. Гувернантка должна была сделать остановку в условленном месте, а вы из засады напасть. Тебе надо было только бумаги забрать, да бабу с мальцом придушить. Где бумаги? Где, каторжная твоя душа, спрашиваю?

— Так барин, ведь отряд-то у меня сплошь каторжане, — заныл, оправдываясь, хитник. — Они как бабу увидели, так всем скопом на нее кинулись. Пришлось крикнуть, что фельдъегерь в сумке золото перевозит. И у бабы в баулах драгоценности. Они бабу бросили, и за офицером кинулись, давай сумку рвать. Офицер стрелял, но Мишка Гвоздь его резать начал. А он тому в живот выстрелил. Так, обнявшись, в воду и свалились. А остальные скопом на сани, так и сани опрокинули, и давай узлы да баулы трепать. А баба с мальцом утекли. Я не стал ждать, пока поймут, что золота-то нет. Сдал потихоньку назад, и утек до зарослей. Прям в ельник. Чтоб меня со зла не порешили. Тут как на грех обоз движется — слышно было, как бичи щелкают, да окрики всякие. Ну похватали кто что, да деру. Я за бабой, добить хотел. Тут как на грех сани рядом остановились. Я-то хотел дело закончить, а как при людях-то убивать будешь? Там мужик здоровенный, голову бы мне как куренку свернул. Тот, бородатый, с толстой бабой, да парняга с ними тоже не маленький. И пока в ельнике прятался, слышал, что обоз следом идет большой. Вот и не стал судьбу испытывать. Но я отработаю, барин, каждую копейку отработаю, — быстро говорил Васька Рваный.

— Беги, — приказал поручик. — Я для виду стрельну, потом скажу что утек.

— Век буду благодарить, — в голосе каторжника послышалась радость.

Я отпрянул от двери и быстро выскочил на улицу. Успел спрятаться за углом сенок, как с крыльца, кубарем, скатился хитник. Небольшого роста, лицо в шрамах, одет почти в рванину, поверх лохмотьев наброшена дорогая женская шубка — видимо, из вещей Луизы Померло.

Он вскочил на ноги и кинулся бежать.

На крыльце появился «жандарм», поднял револьвер, спокойно прицелился, выстрелил. Каторжник, будто споткнулся, раскинул руки и рухнул в снег. И только после этого поручик закричал:

— Стой, окаянный, стой! Стрелять буду, растуды твою мать! — и выстрелил еще два раза — уже не целясь. От забора полетела щепа, одна штакетина покосилась после выстрелов.

Я отпрянул дальше, забежал за угол съезжей избы и прислонился к стене. Меня охватила ярость.

Я не просился занять место этого мальчика, но так случилось — и точка. Теперь судьба Федьки Волчка — моя судьба. Если я сейчас позволю причинить этому ребенку вред, убить его, то сам умру — и уже окончательно.

Это в мои планы не входит.

Мальчик — внук Ивана Рукавишникова. Я знал, кто это такой. Просто не мог не знать, в силу своей профессии.

Иван Васильевич Рукавишников — умнейший человек. Закончил физико-математический факультет Московского университета и получил степень кандидата. Позже отучился на юридическом факультете Петербургского университета. И тоже получил кандидатскую степень. Если не ошибаюсь, имел высокий чин тайного советника в табеле о рангах, что соответствует генерал-лейтенанту. Заседал в сенате Российской Империи. Связи и власть у Рукавишникова были просто колоссальными.

Рукавишников — потомственный золотопромышленник. Он приложил много усилий, чтобы умножить полученное от отца и деда наследство. А это серьезное имущество: Невьянский и Алапаевский заводы на Урале; Ленские золотые прииски, где у промышленника Рукавишникова солидный куш; доходные дома в Москве и Санкт-Петербурге; собственное имение в Рождествено, неподалеку от Гатчины. И это только то, что я смог вспомнить навскидку.

Иван Васильевич был одним из богатейших людей своего времени. Впрочем, почему был? Он и сейчас здравствует…

Как я понял, промышленник пока только решил признать незаконнорожденного внука, а уже возбудились потенциальные наследники, торопятся убрать неожиданного конкурента. Ну это мы еще посмотрим!

Мне надо убраться отсюда, и как можно скорее. Будь я в своем прежнем теле, можно было бы скрутить убийцу. Посмотрел на свои маленькие ладони, на тонкие запястья — и вздохнул. Сейчас об этом даже не стоит думать. В первую очередь мне надо добраться до урядника, рассказать Платону Ивановичу обо всем, что видел.

Подкрался к углу, выглянул. Жандарма на крыльце не было. Я кинулся бежать, но тут же услышал:

— На ловца и зверь бежит. Стой, звереныш! — и он кинулся за мной.

Дыхание сбивалось, преследователь догонял. Стрелять, видимо, не решился, потом не объяснить, почему мальчишка под пулю попал. Я выбежал на тракт, но тут же почувствовал, что меня схватили за шкирку, как котенка.

— Попался, голубчик, — жандарм развернул меня к себе лицом, схватил под мышки и приподнял на уровень своего лица.

Он смотрел на меня холодным взглядом. Так удав смотрит на кролика, которого собирается заглотить…

Я не думал. Как-то само получилось, по наитию. Просто изо всей силы ткнул пальцами ему в глаза. Жандарм взвыл, бросил меня и схватился руками за лицо.

Не стал ждать, пока он протрёт глаза, вскочил на ноги и сиганул прочь, напрямик — по тракту.

— Стой, паршивец! — закричал вслед «жандарм». — Стой, поймаю, голову отверну, сволочонок!

Деревня была безлюдной, куда народ-то подевался? Не было баб, спешащих к реке, полоскать белье, не шли мужики с пилами и топорами. Только собаки брехали изредка за заборами. Да хоть кто-нибудь! Догонит, точно голову отвернет. Я уже слышал топот его ног почти за спиной, но не оглядывался, чтобы не сбиться с бега. В боку закололо и я в который раз мысленно выматерился: мальчик был слабым, помню, я в его возрасте гонял по улице так, что ветер в ушах свистел. И уж в боку точно не кололо.

На мое счастье из-за плетня небольшой избы выбежал Платон Иванович. С криком:

— Кто стрелял⁈

Я рванулся к нему и, не сразу смог заговорить, восстанавливая дыхание.

— Ну тихо, тихо, Волчок, — он прижал меня к себе и похлопал по спине ладонью. — Что стряслось?

— Там… там… — я не мог совладать с дыханием, сердце колотилось где-то в горле, глаза заливал горячий пот.

Сказать ничего не успел — послышался перезвон колокольчиков, из-за поворота вылетела кошева, запряженная рыжей лошадью.

— Тпру, проклятая! — заорал кучер, натягивая поводья.

Сани остановились и из них на снег спрыгнул человек в распахнутом крытом тулупе, такие в Сибири называли «барнаулками». На голове треух из лисьего меха, в руках меховые же рукавицы.

— Федя! — крикнул он. — Ну слава Богу, живой!

Голос его был молодым, звонким.

Приезжий подбежал к нам, присел рядом и ощупал меня, проверяя, цел ли, не ранен ли. Лицо его показалось мне знакомым. Я точно видел его, и даже знаю, где: во многих книгах, прочитанных мною там, в моей прошлой жизни.