Тайна леди Одли - Брэддон Мэри Элизабет - Страница 9

Часов в двенадцать того дня, что последовал за ночными событиями, описанными в предыдущей главе, Роберт Одли вышел из Темпла и направился в сторону Блэкфрайарс: ему нужно было в Сити. Дело в том, что однажды, в роковой для себя час, он сделал одолжение своему близкому приятелю, позволив тому поставить старинное имя Одли на одном векселе, но поскольку вексель тот трассантом так и не был оплачен, Роберту самому пришлось нести материальные издержки. Вот по этой причине он и направился сперва в Ладгейт-Хилл – на ходу его голубой шейный платок вольно колыхался в струях теплого августовского ветерка, – а оттуда в успокоительную прохладу банка, располагавшегося в тенистом дворе неподалеку от собора Святого Павла, где и договорился о продаже кое-каких ценных бумаг стоимостью не менее двухсот фунтов.

Он только что покончил с делами и торчал на углу в ожидании экипажа, который мог бы отвезти его в Темпл, когда некий молодой человек, примерно его возраста, спешивший не разбирая дороги, чуть не сбил его с ног.

– Друг мой, нельзя ли все же смотреть, куда вы идете! – слегка возмутился Роберт. – Можно ведь постараться быть более любезным и предупредительным и не топтать людей на ходу.

Незнакомец внезапно остановился как вкопанный и пристально посмотрел на Роберта.

– Боже мой, неужели это ты, Боб? – воскликнул он, задыхаясь от волнения. – Лишь вчера поздним вечером ступил я на британскую землю, и кто бы мог подумать, что утром встречу здесь именно тебя?

– По всей вероятности, дорогой бородач, я где-то с вами встречался? – спокойно проговорил мистер Одли, изучая оживленную физиономию незнакомца. – Однако же пусть меня повесят, если я помню, где и когда!

– Как? – вскричал незнакомец с осуждением. – Уж не хочешь ли ты сказать, что забыл Джорджа Толбойза?

– Нет, Толбойза я, разумеется, не забыл! – промолвил Роберт с живостью, вовсе ему несвойственной, и, подхватив приятеля под руку, повел его в тенистый дворик банка, где, обретя вновь свой равнодушно-спокойный вид, велел ему выкладывать все подряд.

Джордж Толбойз и впрямь выложил ему все, то есть ту самую историю, которую десять дней назад рассказывал бледнолицей гувернантке на борту «Аргуса». А потом, разгоряченный, взволнованный собственным рассказом, сообщил, что в карманах у него куча австралийских ценных бумаг и что он хотел бы поместить деньги в тот банк, что многие годы выступал его кредитором.

– Поверишь ли, я только что оттуда, – сообщил ему Роберт. – Давай вернемся туда вместе и в пять минут все уладим.

Им и в самом деле хватило четверти часа, а потом Роберт Одли высказался за немедленное посещение «Короны и скипетра» или «Замка Ричмонд», где можно было бы малость перекусить и поболтать о старых добрых временах, когда они были студентами Итона. Однако Джордж заявил, что, прежде чем он отправится куда бы то ни было, прежде чем побреется, поест и уж тем более выпьет после бессонной ночи, проведенной в экспрессе Ливерпуль – Лондон, он должен заглянуть в одно кафе на Бридж-стрит в Вестминстере, где надеется получить письмо от жены.

– Хорошо, сходим туда вместе, – согласился Роберт, прибавив: – Хотя мысль о том, что ты женат, Джордж, представляется мне довольно нелепой шуткой.

И пока они катили в кебе вдоль Ладгейт-Хилл по Флит-стрит и Стрэнду, Джордж Толбойз изливал на ухо приятелю свои безумные идеи и планы.

– Я куплю дом на самом берегу Темзы, Боб, – заливался он, – и яхту, так что ты сможешь полеживать на палубе и покуривать свою трубочку, а моя хорошенькая маленькая женушка будет играть нам на гитаре и петь песни. Ибо она у меня из тех… забыл, как их там звали, – ну, знаешь, из тех, кто навлек массу неприятностей на беднягу Одиссея… – закончил Джордж, чьи познания в классике были не слишком велики.

Официанты в кафе посмотрели на небритого посетителя подозрительно, ибо покрой его одежд явно свидетельствовал о том, что прибыл он из какой-то колонии; кроме того, он казался излишне шумливым и возбужденным, однако потом кто-то узнал его и вспомнил, что во время своей службы в армии он был здесь частым гостем, так что в итоге официанты с готовностью кинулись исполнять его заказ.

Заказ, впрочем, был невелик: всего лишь бутылка содовой и вопрос о том, не приходило ли на его имя письма.

Не успели молодые люди усесться в укромном уголке у холодного камина, как официант принес им содовую и сообщил, что на имя Джорджа Толбойза никаких писем нет.

Услышав равнодушное сообщение официанта, стиравшего пыль со столика красного дерева, где лежали газеты, Джордж побледнел как смерть.

– Может быть, вы плохо расслышали мою фамилию? – спросил он. – Т-О-Л-Б-О-Й-З. Ступайте же и проверьте еще раз: там должно быть письмо!

Пожав плечами, официант отправился проверять, однако минуты через три вернулся и сообщил, что не имеется никаких писем на имя, сколько-нибудь сходное с этим. Там были письма для мистера Брауна, для мистера Сандерсона и для мистера Пинчбека – всего-навсего три письма.

Джордж залпом выпил стакан содовой и молча закрыл руками лицо. Что-то в его поведении подсказало Роберту Одли, что разочарование его в действительности значительно глубже, чем можно было предположить. Однако он сидел спокойно, не пытаясь расспрашивать приятеля.

Потом Джордж, словно очнувшись, посмотрел вдруг прямо перед собой и машинально вытащил из кипы лежавших на столике рядом газет и журналов вчерашний затрепанный номер «Таймс».

Трудно сказать, сколько времени он просидел, тупо уставившись на первую страницу, где были напечатаны объявления о смерти. Наконец, будто что-то осознав своим смятенным рассудком, он пододвинул газету к Роберту Одли – лицо его, покрытое бронзовым загаром, сделалось пепельным от разлившейся по нему смертельной бледности – и как-то неуклюже ткнул пальцем в строку, содержавшую следующие сведения:

«24 августа в Вентноре, на острове Уайт, двадцати двух лет от роду скончалась Хелен Толбойз».

Да, так и было написано: Хелен Толбойз.

Говоря гувернантке на борту судна «Аргус», что рухнет замертво, если услышит дурные вести относительно жены, Джордж Толбойз надеялся, разумеется, на лучшее, однако теперь, когда дурные предчувствия превратились в ужасную действительность, он сидел, прямой как истукан, весь белый, беспомощно глядя в лицо потрясенного Роберта.

Внезапность удара совершенно сбила его с толку. Находясь в смятенном состоянии души и рассудка, он, похоже, никак не мог понять, отчего одна-единственная строка в газете так сильно подействовала на него.

Затем постепенно туман рассеялся, и на смену ему пришло пронзительно трезвое осознание случившегося.

Все виделось ему теперь удивительно отчетливо: жаркое августовское солнце, бьющее в окно, пыльные подоконники, старые цветастые занавески, прикрепленная к стене пачка засиженных мухами счетов, зияющий зев холодного камина, лысый старик, дремлющий над «Морнинг пост», неряшливо одетый официант, складывающий запятнанную скатерть, и красивое лицо Роберта Одли, полное сострадания и тревоги. Потом Джорджу показалось, что все предметы и люди вдруг странно увеличились в размерах, расплылись, превратившись в темные пятна, закрутились… Потом послышался грохот, будто в ушах у него заработали по крайней мере полдюжины паровых двигателей, и все поглотила чернота и тишина: он потерял сознание и тяжело рухнул на пол.

Очнувшись, Джордж увидел, что уже вечер, и он лежит в прохладной комнате, освещаемой лишь сумеречным светом, падавшим из окна. Тишина нарушалась лишь отдаленным грохотом колес по мостовой.

Он огляделся – почти равнодушно. Его старый знакомец Роберт Одли сидел подле него и курил свою трубку, а сам Джордж лежал на низкой раскладной железной кровати у открытого окна, на подоконнике которого стояла подставка для цветов и две-три клетки с птицами.

– Ты ничего не имеешь против моей трубки, Джордж? – спокойно спросил Роберт.