Парторг 3 (СИ) - Риддер Аристарх - Страница 14

Подчинённые Воронина раскопали наградное дело лейтенанта Хабарова, который комдивом Родимцевым был представлен к присвоению звания Героя Советского Союза. Это было поддержано командующим 62-й армией генералом Чуйковым и её Военным Советом. Но почему-то на уровне фронта представление положили под сукно, вероятно по инициативе Хрущёва, члена Военного Совета фронта. И Берия не мог определиться, что ему с этим делать. Докладывать или нет?

Но в момент, когда Сталин говорил о поручении Воронину, Берия подумал, что может сложиться так, что это станет известно Председателю Государственного комитета обороны и Верховному главнокомандующему. И тот во время доклада Воронина, а он будет обязательно, задаст вопрос: «Товарищ Воронин, объясните, почему вы не дали ход такой информации?»

И тогда спрос, а он обязательно будет, с него, Берии, а не с Никиты, с которым у него очень непростые отношения. Поэтому Берия и дёрнулся, решив доложить об этом немедленно. Лучше сейчас, чем потом объясняться, почему скрыл.

— Товарищ Сталин, — произнёс Берия, стараясь говорить ровным голосом. — Командиром 13-й гвардейской стрелковой дивизии генерал-майором Родимцевым командир стрелкового взвода вверенной ему дивизии лейтенант Хабаров был представлен к присвоению звания Героя Советского Союза. Командармом Чуйковым и Военным Советом армии представление было поддержано. Представление подробное, обоснованное, с конкретными примерами боевых действий. Но на уровне фронта ему хода не дали.

Сталин поднял голову, его взгляд стал жёстче:

— Не дали хода? По какой причине?

— Предполагаю, что это произошло в результате переподчинения 62-й армии командованию Донского фронта, — ответил Берия, чувствуя, как напряглись остальные члены ГКО. — Так как на представлении стоит резолюция члена Военного Совета Сталинградского фронта Хрущёва: «отложить рассмотрение», и дата: 31 декабря 1942 года. С тех пор представление лежит без движения.

В кабинете повисла тишина. Молотов поднял брови, Маленков замер с карандашом в руке. Все понимали, что сейчас последует реакция, и какой она будет, предсказать было трудно.

Сталин тяжело поднялся со своего кресла и подошёл к окну. Оно, как и все остальные, было занавешено белыми тюлевыми занавесками со сборками, поверх которых использовались тяжёлые тёмно-зелёные шторы. Он раздвинул занавеску и посмотрел в темноту майской ночи. Хрущёв часто вызывал его неудовольствие, но то, за что с других был бы серьёзный спрос, Никите Сергеевичу сходило с рук.

И дело было в том, что Хрущёв не был ни в каком отношении фигурой, которая имела бы какой-то реальный политический вес. Он был партийцем уже сталинской школы, хорошим исполнителем, который легко признавал свои ошибки и был совершенно управляем. В его ошибках Сталин видел грубость, примитивность и какую-то управленческую неуклюжесть. Но не скрытую оппозицию, самостоятельность или наличие какого-то политического мышления. Глупый, но верный, а это лучше, чем умный и независимый. Такие умные и независимые уже доставили немало хлопот в прошлом.

Хрущёв был лично неопасен стратегически, а другие горизонты пока ещё не рассматривались. Сталин ещё ни разу серьёзно не задумывался о судьбе страны после своего ухода. Перефразируя известного пролетарского поэта, он действительно считал, что партия и Сталин — близнецы-братья, что, говоря «Сталин», подразумевают партию и даже весь Советский Союз. О преемниках думать было рано. Война ещё не закончена, победа ещё не одержана.

Поэтому Сталин чертыхнулся про себя и беззлобно подумал:

«Никитка опять напартачил».

Ухмыльнувшись едва заметно, он развернулся к присутствующим и спокойно сказал:

— Эту недоработку надо устранить. И я думаю, самое правильное, согласиться с его командирами. Они видели этого товарища в бою, они знают, что он сделал. Товарища Хабарова мы включим в майский указ, тем более что он ещё только готовится к публикации. Успеем.

Он вернулся к столу, оперся на спинку кресла и добавил, глядя на Берию:

— И вы, товарищ Берия, по поручению Государственного комитета обороны СССР проконтролируете это лично. Чтобы не было никаких задержек и недоразумений. Ясно?

— Совершенно ясно, товарищ Сталин, — ответил Берия, внутренне облегчённо вздохнув. — Будет сделано в кратчайшие сроки.

— Вот и хорошо, — кивнул Сталин и оглядел собравшихся. — На этом, товарищи, предлагаю рассмотрение этого вопроса считать законченным и начать работать по повестке дня. У кого есть другие предложения?

Никто не ответил. Сталин снова сел в кресло, придвинул к себе папку с документами и открыл её.

— Тогда переходим к первому вопросу. Товарищ Вознесенский, вам слово.

По душам с мужиками мне поговорить так и не удалось. На выходе из Дома Совнаркома перекинулись парой фраз, главный смысл которых был в том, что всё нормально и работаем. Вот фактически и всё общение. Времени не было, да и обстановка не располагала к долгим разговорам.

Прокофьев привёз меня практически к самому самолёту. Получилось: где взял, туда и положил. Комиссар Воронин со своими подчинёнными уже были на борту, и самолёт сразу же начал взлетать. Эта процедура на меня уже особого впечатления не произвела. Те же ощущения, что и утром: лёгкая тяжесть в желудке, нарастающий гул моторов, тряска при отрыве от земли.

Да и полёт, честно говоря, тоже. На этот раз мы летели ночью. Облачность усилилась, и за весь полёт земля в её разрывах не показалась ни разу. Под нами расстилалась сплошная серая пелена, иногда освещаемая луной. Весь полёт все пассажиры дремали, и я в том числе. Усталость навалилась как-то сразу, едва самолёт вышел на крейсерскую высоту. Я откинулся на спинку сиденья, закрыл глаза и провалился в тяжёлую дрёму, полную обрывочных образов прошедшего дня.

На этот раз полёт был не столь продолжительным, и в половине первого ночи мы уже были в Сталинграде. Самолёт коснулся земли мягко, пробежал по полосе и остановился. Я вышел на продуваемую ночным ветром лётную площадку, вдохнул полной грудью прохладный воздух. Пахло весной, талой землёй и чем-то ещё, чему я не мог подобрать название. Наверное, просто пахло домом, если можно так назвать разрушенный город, ставший мне таким близким.

Меня снова встретил всё тот же лейтенант, что и утром. Он молча кивнул, указал на машину. Мы доехали до гостиницы быстро, почти без слов. Я поблагодарил водителя, поднялся в свой номер и рухнул на кровать, даже не раздеваясь. Сил хватило только на то, чтобы скинуть сапоги. Сон накрыл меня мгновенно, тяжёлый и без сновидений.

Ровно в восемь утра я вошёл в кабинет Чуянова.

— Разрешите, Алексей Семёнович?

— Заходи, — ответил Чуянов, поднимая голову от бумаг.

Он выглядел довольным и спокойным. От прошлой озабоченности не осталось и следа. Более того, в его глазах читалось что-то вроде удовлетворения, даже радости. Я понял, что новости хорошие, ещё до того, как он начал говорить.

— Пока ты отдыхал и летал, пришла телефонограмма из Москвы, — сказал Чуянов, откладывая документы в сторону и откидываясь на спинку кресла. — Все наши предложения, которые ты изложил товарищу Маленкову, приняты. На удивление полностью и без изменений и практически

ОН сделал паузу, давая мне возможность осознать сказанное, и продолжил:

— В ближайшие дни нам будут выделены дополнительные фонды на ГСМ на всю восстановленную немецкую технику. Не на часть, а на всю. Две трети восстановленной немецкой техники поступает в наше полное распоряжение. Можем использовать, как считаем нужным: на восстановлении города, в сельском хозяйстве, на заводах. По особо важным образцам, танкам, например, или каким-то уникальным машинам, решения будут приниматься отдельно, но это понятно.

Чуянов встал из-за стола, подошёл к окну, посмотрел на город и повернулся ко мне:

— Обмен с Закавказьем разрешён, но под контролем органов, естественно. Товарищ Сталин лично указал, что контроль будет осуществлять комиссар Воронин. Все предложения по спецконтингенту приняты без оговорок. И будет организована специальная группа для проверки собранных немецких подшипников.