Патруль (ЛП) - Кейн Бен - Страница 5

— К нашей армии примкнуло много галлов, — заявил Ганнон. — По большей части это бойи и инсубры, но есть и кеноманы. Очевидно, не эти.

Мутту не понравилась гримаса, которой белокурый воин ответил на это замечание, как не понравилась и реакция их вожака на упоминание первых двух племен. «Боги, только бы нам не нажить в их лице врагов из-за племенной вражды», — взмолился он про себя. Вожак гавкнул пару слов молодому на их наречии.

— Наш народ не слишком-то жалует ни бойев, ни инсубров, — высокомерно произнес белокурый.

— Мы не обязаны ладить со всеми подряд. Я, к примеру, и со своими братьями иногда ссорюсь, — легко заметил Ганнон, к облегчению Мутта. — Простите мое невежество, я плохо знаю здешние земли. Если вы не бойи, не инсубры и не эти кеноманы, то кто же вы?

— Мы тоже кеноманы, как и те, кто устроил вам засаду, — последовал гордый ответ.

— Понимаю, — спокойно промолвил Ганнон. А затем, едва шевеля губами, добавил Мутту: — Будь готов скомандовать «к бою». — И снова обратился к галлу: — Так вы друзья Риму или враги?

— Есть, командир. — Мутт пристально следил за белокурым воином, молясь, чтобы до драки не дошло. Даже если им удастся вырваться — учитывая, что галлов наверняка больше — потери будут тяжелыми.

— Рим — наш враг, как и тот клан кеноманов, что напал на вас. Эти дикари грабили наши земли.

Мутт услышал, как Ганнон медленно и протяжно выдохнул. Он чувствовал то же самое.

— Римляне всегда были нашими недругами! — громко провозгласил белокурый. Он выплюнул несколько слов на своем языке, от которых его спутники затрясли кулаками и разразились чем-то, очень похожим на проклятья. — Мы ненавидели их и до Теламона, но с тех пор поклялись сражаться с легионами до последней капли крови.

— Это добрые вести, ибо мы поклялись в том же самом, — сказал Ганнон, делая шаг вперед и протягивая руку вожаку.

Тот ответил на рукопожатие широкой улыбкой. Затем последовала тирада на галльском, обильно сдобренная облизыванием губ и похлопыванием по животу.

— Он предлагает нам гостеприимство, командир, — радостно заметил Мутт.

— Да.

— Мой отец желает знать, принимаете ли вы его приглашение разделить с нами хлеб и вино, — сказал белокурый галл.

— Разумеется! — воскликнул Ганнон, слегка кланяясь вожаку. — Если нас не слишком много?

Воин пренебрежительно мотнул головой.

— Скота забьют столько, что хватит на всех. Никто еще не уходил из-за стола Деворикса голодным.

— Мои люди будут очень благодарны, — заявил Ганнон. — Деворикс — так зовут вашего вождя?

— Де-во-рикс, — вставил сам вожак, тыча себя пальцем в грудь.

— Он мой отец. Больше трех сотен воинов называют его своим вождем, — с гордостью пояснил белокурый.

Деворикс вопросительно указал на Ганнона и что-то спросил.

— Как твое имя? — перевел сын.

— Ганнон. А это Мутт, мой помощник.

— Ган-нон. Мутт. Мутт! — Лицо Деворикса расплылось в огромной ухмылке.

— Мутт, — кивнул Мутт, выдавив подобие улыбки. Он почему-то не удивился, что его имя звучит забавно и на галльском. Он всю жизнь привык, что его имя вечно служит поводом для насмешек, хотя полностью оно звучало как Муттумбаал. «Может, это и значит „Дар Баала“, — угрюмо думал он, — но язык сломаешь, пока выговоришь». Всё же «Мутт» ему нравилось больше, пусть это и заставляло людей ржать.

— Я — Айос. Добро пожаловать на наши земли, — сказал светловолосый воин.

— Благодарю, — ответил Ганнон, заметно расслабляясь.

— До нас доходили слухи о вашей армии. Полагаю, и она, и вы идете на Виктумулу за зерном.

— Оно нам очень нужно, — улыбнулся Ганнон. — Десятки тысяч ртов требуют много еды.

— Идемте. Наша деревня недалеко, миль пять по тропе. Там найдется вдоволь и зерна, и вина для ваших людей — по крайней мере, на одну ночь. А наш друид подлечит ваших раненых.

— Ваше гостеприимство — большая честь для нас, — заверил Ганнон. Мутт подтвердил его слова, хотя в душе всё еще сомневался, можно ли доверять этим дикарям. Впрочем, когда у человека пузо набито вином, он склонен забывать о предательстве или ноже под ребро.

Пока Деворикс и Айос ждали, Ганнон приказал солдатам собрать раненых и убитых. Все умели мастерить носилки из двух копий и плаща, но Ганнон велел нести даже павших — их было четверо. Их можно будет похоронить возле деревни.

Закончив со сборами, он повернулся к Мутту.

— Несмотря на их дружелюбие, ухо нужно держать востро, — негромко произнес он. — Следи, чтобы люди позже не перепились.

«Легко сказать», — подумал Мутт. Солдаты набросятся на вино, как измученные жаждой кони на ручей. Придется растолковать им правила со всей суровостью. Мало что так дисциплинирует солдата, как угроза доброй порки. И еще обещание, что любая добыча, которую они получат, будет конфискована в карман командира.

***

Большая часть воинов растворилась в лесу. Мутт решил, что они идут своими тропами. Это его немного приободрило: еще одно доказательство того, что дикари не замышляют зла. Вскоре ливийцы двинулись в путь вместе с Девориксом, Айосом и двумя их спутниками.

К тому времени как они почти достигли деревни, Мутт пришел к выводу: если Деворикс и планировал их вырезать, то скрывал он это мастерски. Вождь болтал всю дорогу, с нетерпением дожидаясь, пока Айос переведет его слова. Если верить Девориксу, он просто ждал прихода карфагенской армии, чтобы открыто поддержать Ганнибала.

Айос рассказал, что до сих пор они не нападали на римские отряды из Виктумулы, потому что их поселение находится слишком близко к городу.

— Когда разнеслась весть о том, что случилось при Требии, другой клан нашего племени перерезал римский патруль. Но нескольким легионерам удалось уйти и донести о случившемся, — поведал Айос. — На следующий день командир гарнизона Виктумулы выслал пятьсот солдат. Они сравняли деревню с землей. Убили всех, даже скот и собак. Ублюдки!

Тут Деворикс разразился долгой и яростной тирадой, а Айос пояснил, что среди погибших была его сестра, жена вождя того клана.

Ганнон и Мутт обменялись взглядами, не требующими слов. Пожалуй, это было лучшим доказательством того, что эти воины на их стороне.

Лес наконец отступил, сменившись пустыми, грубо вспаханными полями. При приближении отряда стаи хрипло каркающих ворон взмывали в воздух с промерзшей, изборожденной земли. Двое шмыгающих носом мальчишек, пасших овец, вытаращились на проходящих воинов; тощая собака вздыбила шерсть и залилась звонким лаем. Поселение оказалось типичной круговой крепостью за частоколом, к которой вела еще более грязная тропа, чем та, по которой они шли. Над валом поднимались струйки дыма от многочисленных костров. Голоса мужчин, женщин и детей перекрывали друг друга. Мутт слышал мычание коров и звон молота по металлу.

Мутта кольнула острая тоска по дому. Он не видел родную Ливию уже много лет, но здешние звуки повседневной жизни почти не отличались от тех, что наполняли приморскую деревушку, где он вырос. Отец умер, когда Мутт был еще ребенком, но жива ли мать? Он молил богов, чтобы это было так. Брат, которому по наследству досталась их маленькая ферма, наверняка всё так же возделывает землю. Сестры, должно быть, уже замужем, растят своих детей. Мутту стало грустно: он любил ребятишек. Доведется ли ему когда-нибудь самому обзавестись женой и нарожать своих?

— Можете ставить шатры здесь, — сказал Айос, указывая на землю по обе стороны от ворот. Он остался с ними, пока Деворикс и остальные скрылись в деревне. — Убитых похороните с той стороны частокола, там, где покоятся наши люди.

— Благодарю, — ответил Ганнон. — Мутт?

Мутт встряхнулся.

— Да, командир. Разобьем лагерь тут, как сказал Айос. А потом выкопаем могилы для павших парней за стеной. — Он кивнул Айосу в знак благодарности.

— Попрошу вас устроить отхожие места вон в тех деревьях, — Айос указал на заросли шагах в двухстах. — Подальше от жилья.

— Разумеется, — отозвался Мутт. Любой дурак знал: срать под носом у лагеря — верный способ накликать дизентерию и прочую заразу.