Эксперимент. Книга 3. Эхо чужого разума - Увалов Валерий - Страница 6

Я накручивал себя и накручивал, доведя почти до отчаяния, и уже был готов смириться со своей судьбой неудачника, когда неожиданно увидел перед собой Аньяру. Она так мило и добродушно улыбнулась, что я невольно улыбнулся ей в ответ. И в то же мгновение по телу разлилось такое тепло, что все негативные физические ощущения как-то разом исчезли. Но внезапно ее лицо изменилось, и теперь она смотрела на меня с немым укором, а через секунду ее глаза наполнились влагой, и она протянула ко мне руки. Я смотрел на нее, не в силах оторваться, пока вдруг ее силуэт не задрожал и медленно не растворился.

– Нет, нет. Не уходи. Нет… – забормотал я и попытался податься вперед, но затем замер.

Медленно, из глубины, начал подниматься гнев. Он был вызван не обстоятельствами и даже не был направлен на церковь или ведомников, благодаря которым я оказался здесь. Они лишь порождение мира, в котором я оказался. Нет, я злился на себя. И вот, когда гнев полностью завладел мной, я с силой ударил кулаком по каменному полу и буквально зашипел.

– Соберись, тряпка! Ты офицер и князь! Теперь здесь твоя Федерация – еще один удар кулаком – здесь твой дом. Подбери слюни и прими уготованное с честью.

Неожиданно для самого себя я поднял голову и впервые по-настоящему обратился к нему, шепча пересохшими губами.

– Если тебе нужна моя жертва, что ж, так тому и быть. Но не оставляй их, слышишь, не оставляй.

И словно в ответ лязгнул металл, и сверху ударил свет. Он шел прямо с потолка и заливал всю мою камеру, но уже за решеткой оставался лишь полумрак. И после длительного пребывания в кромешной темноте я зажмурился, прикрывая лицо руками, так как свет проникал даже через веки. И пока я пытался унять боль в глазах, за пределами моей камеры слышалась какая-то возня.

Когда, наконец, перед глазами перестали плясать пятна, я, не меняя позы, повернул голову в сторону решетки. Все еще бьющий сверху свет не давал детально разглядеть, что там происходит за ней, и поэтому я видел лишь темные силуэты. Но даже так, в полумраке, я разобрал, что там стоит стол, за которым сидит человек.

Несколько секунд я напрягал зрение, чтобы разглядеть лицо сидящего, и он вдруг потянулся рукой вдоль стола, в то же мгновение зажглась свеча, а затем еще одна и еще. Обыкновенные свечи, которые я видел в исторических хрониках, но здесь никогда не встречал. И поэтому я недоуменно уставился на пляшущие огоньки.

– Здрав будь, человече.

Равнодушие в голосе и, главное, форма обращения заставили меня оторваться, и, пользуясь тем, что свечи достаточно освещали пространство вокруг себя, я пробежался взглядом по лежащим на столе вещам. Кроме свечей, справа на столе лежали какие-то папки, а по центру развернутая книга с пустыми страницами, над которой зависла сухощавая рука с зажатым в ней карандашом.

Эта рука принадлежала служителю церкви, и, судя по черной рясе и вышитому терновнику на левой груди, передо мной находился очередной ведомник. Вытянутое бледное лицо – я бы сказал, уже забывшее, что такое улыбка, но помнящее каждую извилину человеческого греха. Лицо аскета и фанатика, выточенное из воска и кости. Нос слегка крючковатый, и от этого его профиль был похож на хищную птицу. А тонкие, почти бескровные две полоски губ изгибались на краях вниз, навсегда запечатлев на лице ведомника выражение легкой брезгливости.

И особое место среди этой витрины хорошей жизни, конечно, занимали его глаза. Глубоко посаженные холодные глаза. Нет, они не были злыми, но когда он смотрел, то возникало ощущение, что он видит не человека, а проекцию – схему души, которую нужно разобрать на составные части, найти сломанные детали и перепаять. В них не было ненависти или гнева, лишь спокойное, методичное любопытство хирурга, вскрывающего труп.

Картину завершали подрагивающие на его лице тени от накинутого на голову капюшона. И, признаться честно, я никогда не видел, чтобы человек одним своим видом нагонял такую жуть, что пробирает до мурашек по коже. Наверняка моя реакция не осталась незамеченной, но на лице ведомника не дрогнул ни один мускул. Я же стиснул кулаки, злясь на себя за мимолетную слабость и вновь беря себя под контроль.

– Ты не хочешь пожелать мне здравствовать? – вопрос ведомника прозвучал так, будто на самом деле ответ его не интересует.

– А должен? – выдавил я из себя пересохшими губами.

Ведомник медленно сделал вдох, выдох, не спеша положил карандаш рядом с книгой и поправил его так, чтобы он лежал параллельно книге, а затем вновь заговорил.

– Вот почему всегда одно и то же? Я не знаю тебя, ты не знаешь меня. Не я тебя сюда привел, и если так разобраться, то я ничего плохого тебе не сделал, только пожелал здравствовать. Так почему же ты не хочешь пожелать того же мне?

Выслушав его, я не мог понять, шутит он или нет? Но даже если и не шутит, то я все равно отвечать не собирался, поэтому отвернулся, глядя перед собой. Ведомник еще секунд десять подождал и снова заговорил.

– Нехорошо отворачиваться, когда разговариваешь с человеком.

Он, видимо, ждал, что я повернусь, но я продолжал пялиться в противоположную стену, и через несколько секунд прозвучал хлесткий щелчок пальцами. В то же мгновение послышались гулкие шаги, и я едва успел повернуть голову, как решетка распахнулась и в камеру ворвались две крепкие фигуры в таких же рясах. Лиц их я не разглядел, так как попытался подняться, чтобы дать отпор. Но куда там – тело как ватное, и я лишь смог повернуться на бок и подтянуть под себя ноги.

Рядом что-то грохнуло об пол, а потом меня подхватили четыре руки и, будто пушинку, подняли в воздух. Через мгновение из легких вышибло воздух, когда меня с размаху усадили на монструозный деревянный стул. Мои руки оказались силой прижаты к подлокотникам, и на запястьях, как крышки, захлопнулись металлические дуги. И пока я дергал руками, пытаясь освободиться, то же самое проделали и с ногами. Я трепыхался, как жук, пришпиленный булавкой, но все оказалось бесполезно. Даже на пике своих физических возможностей разорвать металлические кандалы – это даже не из области научной фантастики.

И напоследок на моей голове защелкнулось металлическое кольцо, полностью меня обездвижив. Зато теперь я сидел точно напротив ведомника, не в состоянии отвернуться, и смотрел прямо на него. Фигуры, как появились, так и мгновенно растворились во мраке, а ведомник безразлично заявил:

– Не стоит переживать. Это для твоего же блага. – Несколько секунд понаблюдав, как я пытаюсь освободиться, он взял карандаш и склонился над книгой, приготовившись писать. – Как звать, кто ты и сколько лет от роду?

Я еще пару раз дернулся для убеждения и спросил:

– Что вам нужно?

Ведомник, не поднимая голову, посмотрел на меня исподлобья, а затем снова положил карандаш и откинулся на спинку.

– Что за день сегодня? С самого утра не задался. С ночи льет дождь, а в моей келье прохудилась крыша, и все книги, которые я там храню, залило водой. Но вместо того чтобы их просушить, я сижу здесь, потому что это моя работа. Я должен все тщательно записать и спокойно уйти перебирать промокшие книги. Ничего другого мне не нужно, так что чем быстрее мы закончим, тем раньше я буду свободен. Это в твоих же интересах. Итак, – он снова склонился над книгой, – как звать, кто ты и сколько лет от роду?

Интонация, с которой он говорил, излучала дисциплину и контроль. Он не выражал никаких эмоций, будто перед ним не человек, а очередная запись в этой проклятой книге. И его размеренный голос вкупе с неподвижным восковым лицом были куда страшнее, чем запугивание и крик.

– Я не буду отвечать, пока не узнаю, что вам нужно?

– Ну хорошо, – ведомник вновь откинулся на спинку. – Как я уже сказал, мне от тебя, человече, ничего не нужно. Я просто должен исполнить свою работу. А вот церковь, – он замолчал и, не спеша, перекрестился, – хочет спасти твою душу.

– С моей душой все в порядке и спасения она не требует.