О бедном мажоре замолвите слово 4 (СИ) - Останин Виталий Сергеевич - Страница 12

И добро бы пацан был ботаном, которого только книжки интересуют, рисование там или собирание гербариев. Нет! Он спортом занимался, активную жизнь вел, в школе не на последнем месте во внутреннем рейтинге. Короче, не верю, как сказал бы Станиславский.

— Дальше! — потребовал я от девушки.

— А дальше все еще более странно, — пожала она плечами. — Я предложила ему обсудить это с родителями, он ответил, что в этом нет необходимости. Тогда я начала его прогонять через стандартные вопросы, на каждом пятом или шестом, вставляя те, что ты мне выдал. И знаешь что? Он меня на втором раскусил!

— В каком смысле? — на записи ничего такого не было слышно.

— В таком, что посмотрел на меня не как дите, а как взрослый и очень битый жизнью мужик. Глазами сверкнул, но ответил, как сделал бы это ребенок. Потом уже ничем таким себя не выдавал, но в первый раз… Миша, ты знаешь, это жутковато выглядело! Когда щуплый мальчишка смотрит на тебя так, будто ты ему сама в дочки годишься.

Мединская, конечно, не дипломированный психолог, но ее суждениям я вполне доверял. Как ни крути, а работая в на земле она должна была научиться распознавать такие вещи с первого взгляда. Даже если и выступала в команде Аники обычно на подхвате.

— Что-то еще?

— Под конец, знаешь, с его стороны стало прорываться такое едва заметное раздражение. Опять-таки, взрослое и контролируемое. Мол, ну сколько можно уже, девочка! Я специально ручку уронила, когда он отвечал, и наклонилась под стол, чтобы ее достать. А еще глаза прикрыла. И вот если ориентироваться только на интонации, без понимания, что перед тобой сидит двенадцатилетний мальчик, я бы сказала, что моему собеседнику лет сорок, а то и все пятьдесят.

Я кивнул. Опять же, слушая беседу Маши с Алексеем, я не мог полностью считывать контекст, но теперь, когда она сама об этом сказала, понял, что да. Голос Смирнова, тонкий и детский, звучал, как и должен. Но то, как он строил предложения, выделял интонационные пики, действительно было нехарактерно для такого возраста.

Маленький старичок, значит… И что, черт возьми, это должно значить?

Мне в жизни доводилось сталкиваться с детишками, которые вели себя как бы не на свой возраст. Но обычно впечатление они производили комическое, а не пугающее. А тут Маша, отбитая пацанка, которая в военном «камчадале» вышла на свору вооруженных и готовых к ее появлению магов, среди которых даже Воин имелся, говорит, что ей от общения с пацаном было жутковато.

— Ты говорил, что напал на след людей, которых вроде как перепрограммировали, да? — в мои размышления вторгся голос Мединской. — Я тогда еще подумала, что ты на мага контроля нарвался со своим обычным везением.

С так называемыми магами контроля я действительно уже сталкивался, даже с двумя их разновидностями. Первой была Жигалова, главврач и нейромант из «Волны», где я проходил лечения. И он уверяла меня, что повлиять на пациента или создать в его голове некоторые установки, не может при всем желании.

А вторым был псифор Дима, чья сила в моменте вносила искажения в мозгу у противника. Скажем, человек мог споткнуться, просто перепутав порядок постановки ног. Или промазать мимо цели, «увидев» мишень не там, где она находилась в реальности.

Но это были точечные воздействия так называемого ментального дара. Не направленные на постоянный контроль и тем более — полное зомбирование. Чистых же менталистов в этом мире мне еще встречать не доводилось. И более того, они считались легендой, вроде драконов или единорогов. Существовали когда-то, но в процессе эволюции и развития общества не выдержали конкуренции. Говоря проще, были вырезаны под корень другими одаренным.

Егор Юлаев, мой наставник, как-то обмолвился, что это была не конкуренция, а охота. Самый страшный, самый кровавый крестовый поход в истории одаренных. Потому что страх перед тем, кто может залезть к тебе в голову и стереть тебя самого, сильнее страха перед любой стихией.

И тут Мединская вдруг выдает такую фразу.

— Менталист? — усмехнулся я, глядя на девушку. — Серьезно?

— Самое первое, что мне в голову пришло, Миша, — пожала она плечами, виновато улыбнувшись. — Просто… ну как еще объяснить то, что ты мне рассказал? Вот только, когда я с Алексеем поговорила, то подумала, что на жертву менталиста он не тянет. А вот на самого мага контроля — вполне.

Я с минуту, хлопая глазами, смотрел на Машу. И думал о том, что как бы бредово ее фраза не звучала, она чертовски многое объясняла!

— Вы же понимаете, Михаил Юрьевич, что мы сейчас вступаем в область мифотворчества, если не сказать большего? — с явной улыбкой в голосе произнесла Жигалова. — А я серьезный ученый…

— Я все это понимаю, Жанна Вячеславовна, и именно поэтому обращаюсь именно к вам, а не к кому-то другому! — с пылом заверил я руководителя клинического центра «Волна» и его же ведущего нейроманта. — Мне нужно мнение ученого, а не какого-то шептуна и шарлатана.

На самом деле все было гораздо проще. Из всех менталистов в этом мире мне было знакомы лишь два человека, которые хотя бы отчасти, но тянули на звание магов контроля. Тех, кто мог влезать в чужой мозг и что-то там с ним делать. Неудивительно, что за консультацией я пошел к одному, точнее, одной из них.

Но и про второго не забыл. Телохранитель Влад и по совместительству — крестник одного живущего в Ялте псифора, в данный момент прорабатывал второй источник. Хотя, если судить по виду, просто с угрюмым видом стоял у окна, держа телефон у уха, и периодически выдавал односложные «угу» и «ясно». Судя по всему, у них там куда менее содержательный разговор, чем у нас с Жигаловой.

— Ну раз как к ученому, — рассмеялась женщина на другом конце линии, — То я в вашем распоряжении. После того царского подарка, что вы сделали, я просто обязана вам отплатить хоть чем-то.

Я сперва-то не понял, о чем она говорит. Обычно, если я что-то женщине дарю, то помню об этом. А потом дошло! Подарком Жанна Вячеславовна назвала поход на бал к Воронцовым. Где пополнила свою коллекцию… не знаю, как это назвать… мозговых слепков? В общем, она ходила со мной по залу, слушала о чем говорит цвет крымского общества, и отделяла правду от лжи. Каждый развлекается по своему, что тут скажешь.

— Тогда вопрос такой. Есть ли хоть малейший шанс, что в этом мире остался хотя бы один живой менталист, — задал я главный вопрос.

— Гипотетически — да, — быстро ответила Жигалова. — Также, как в полости земной коры, на глубине двух десятков километров, сохранился эндемик мелового периода, который один романтичный француз назвал Затерянным миром.

Стебется, ясно. Вон даже Жюля нашего Верна приплела. Кто бы знал, что это массивная красотка окажется еще и талантливым троллем?

— А если серьезно?

— Не буду спрашивать, зачем вам вдруг понадобилось это выяснять, Михаил Юрьевич, — нейромант сделала небольшую паузу, как бы давая мне ее заполнить не заданным вопросом. А когда я этого не сделал, продолжила, — Но, если серьезно, то последнего истинного менталиста, согласно историческим хроникам, прикончили где-то за триста-четыреста лет до нашего с вами рождения. В России, я имею ввиду. В старушке Европе с ними разобрались значительно раньше. Никому, знаете ли, из власть имущих, не нравится существование людей, которые могут их, говоря современным языком, перепрошить.

— Книжки я тоже читал, — немного разочарованно протянул я. — Просто думал, что в цеху есть свои тайны.

— Которые я вам так бы сразу и раскрыла? — заливисто расхохоталась женщина. Но добавила уже серьезнее. — Полноте, Михаил Юрьевич. Менталисты, я имею в виду истинных менталистов, слишком опасны для общества, чтобы оно, в своем эволюционном развитии, позволило бы им выжить. Возможно, я подчеркну — возможно! — где-то в мире и существует один или два индивидуума с подобным даром, но слабые и не слишком-то развитые. Школа ведь была уничтожена. Все техники сожжены. Даже память о них попытались вымарать.