Белый царь (СИ) - Городчиков Илья - Страница 8

Я понимал, что мне нужно как можно быстрее отправлять в Петербург новое послание, с заявлением о том, что частная колония приносит успехи и появляются новые племена, принявшие ясак, согласные и на дальнейшее взаимодействие с властями.

Мне же долго рассиживаться было нельзя. Я сидел над разложенной на столе картой, проглатывая последний глоток холодного чая. Глаза слипались, но мысль работала, вычерчивая не линии, а коридоры влияния. Лукову предстояло снова отправиться на восток — не с подарками и словами, а с чётким предложением: присоединение или нейтралитет. Результат уже был: одно племя под нашим крылом, одно полностью влилось в городское население, ещё несколько — в переговорах. Но это была лишь небольшая капля в море. Если же я хочу удержать этот берег до двадцать пятого года, то Петербург махнёт рукой на эти земли, полностью решив не растрачивать собственный политический потенциал на поддержание малонаселённых и ресурсозатратных колоний на отдалённом материке. И если я хочу удержать эту землю, то мне нужна осязаемая сила, о которой в столице заговорят не как о буйстве частных лиц, а как о новом форпосте Империи.

Частное предприятие… Идея, с которой я начинал, теперь казалась наивной. Здесь, на краю света, можно построить крепость, наладить производство, даже выиграть пару стычек. Но диктовать условия мировой политике, сидя в деревянном срубе? Невозможно. Нужно было встроить наше существование в большую игру Петербурга. И для этого требовался не запрос о помощи, а отчёт о свершившемся факте. Доказательство, что вложение в нас — не риск, а стратегическая удача. Придётся привлечь полноценные государственные предприятия. Да, это может привести к тому, что корону придётся завести в очередную заварушку в политических кабинетах, но это должно будет того стоить. У меня есть возможность одержать победу над будущим крупнейшим геополитическим соперником, ещё до становления его на политической арене, а значит, стоит рискнуть.

Я взял чистый лист, заточил перо. Начал не с просьб, а с перечня достижений. Вытеснение испанских сил к северу от Сакраменто и захват их форта — уже не просто стычка, а расширение зоны влияния России в Калифорнии. Уничтожение английской эскадры — подавалось как защита российских интересов от посягательств другой державы. Ключевой момент: обнаружение золотоносных ручьёв. Не копи, само собой, но уже вполне себе ощутимый шанс получить приличный приток средств в государственную казну. Я не стал писать «месторождение», лишь указал на наличие признаков и приложил крошечный мешочек с крупинками — то, что мы успели намыть за несколько дней. Золото говорило само за себя, ломая любые аргументы о бесперспективности колонии.

Далее на бумаге пошли индейцы. Я описывал их не как дикарей, а как новых подданных, добровольно принимающих православие и русское покровительство. Множество родов уже сейчас подчинены колонии, ещё больше находятся в процессе переговоров. Ясак, пусть пока и символический, но регулярный. На бумаге я не называл нашу колонизацию вооружённой, преподносил её скорее как мирную интеграцию местных жителей. Всё же отсутствие конфликтов должно было понравиться в столице. Может, и не лично самому императору, но уж тем, кто будет выносить необходимое решение для нашей будущей работы.

Ночь ушла на чеканку каждой фразы. Я переписывал абзацы, вымарывал эмоции, оставляя сухие цифры, расстояния, списки трофеев и ресурсов. Описывал налаженное производство железа, растущие посевы, укрепления. Не просил кораблей или войск — лишь сообщал о готовности принять «посланцев Империи для закрепления успехов» и запрашивал официальный статус для поселения «во избежание международных недоразумений». Последняя фраза была намёком, который в Петербурге должны были понять: без вашего признания мы здесь — лакомая цель для англичан или американцев.

К рассвету черновик лежал перед мной, испещрённый пометками. Голова гудела от чая и напряжения, но удовлетворение было глубинным, холодным. Это был не крик о помощи, а расчётливый ход. Я запечатал письмо сургучом, приложил карты и образец золота в отдельный мешочек. Оставалось дождаться возвращения кораблей, чтобы они лично смогли доставить сообщение отцу, а уж он сможет переправить сообщение дальше.

Едва я откинулся на спинку стула, позволив тяжести век одержать верх, дверь с грохотом распахнулась. Врывался Луков, его лицо было не тревожным, а ошеломлённым. За ним, едва поспевая, — молодой ополченец.

— Павел Олегович! К стенам… всадники. Трое. Наш флаг… и пленник.

Сон как рукой сняло. Я вскочил, на ходу накидывая тесак, пояс с кобурами под пистоли:

— Чьи? Испанцы?

— Не наши и не испанцы. — Луков выдохнул. — Один из них… вроде тот англичанин, Томпсон. Ведут его под конвоем.

Мысли пронеслись вихрем. Томпсон? Его тело не нашли после боя у ручья, но я был уверен, что он либо погиб, либо бежал и умер в лесу. А теперь — живой, и в сопровождении людей, несущих русский флаг? Крепость Росс?

Я выбежал из дома, быстрым шагом направился к северной стене. Утро было серым, моросил мелкий, колючий дождь. На стене уже толпились дозорные, указывая вдаль. Я взбежал по лестнице, вгляделся.

По равнине, в сторону частокола, действительно двигались три всадника. Двое — в одежде, напоминавшей форменную, но потрёпанную, без явных знаков различия. Третий, посередине, сидел с неестественно прямой спиной — его руки, как я смог разглядеть в подзорную трубу, были связаны за спиной. Лицо, осунувшееся, обросшее щетиной, но узнаваемое — да, Томпсон. А над головой одного из конвоиров развевался Андреевский флаг, прикреплённый к древку, как знамя.

Никакой атаки, никакой попытки скрыться. Они ехали медленно, открыто. Это было послание само по себе.

— Открыть ворота? — спросил Луков, подойдя вплотную.

— Нет. — Я не отрывал глаз от группы. — Пусть подъедут к самым стенам. Полный расчёт на стенах, казаков вывести и построить у ворот. Индейцев Токеаха — скрытно поставить в стрелках по периметру. Пока они не внутри, мы не знаем, что за этим стоит.

Приказы зашипели, передаваясь по цепочке. Колония, ещё минуту назад спавшая, мгновенно преобразилась в готовую к бою крепость. Заскрипели лебёдки, опуская мост через ров, но сами ворота оставались заперты. На стенах замерли стрелки. У ворот построились два десятка казаков с карабинами наготове, за ними — ополченцы со штыками.

Всадники подъехали на расстояние голоса и остановились. Тот, что нёс флаг, поднял пустую руку.

— Человек из России! — крикнул он по-русски, но с сильным, странным акцентом. — Везу дар и речь!

Я перегнулся через бруствер, отвечая незнакомцу на русском.

— Назови себя! И объясни, кто твой пленник и по какому праву ты носишь наш флаг?

Всадник медленно спешился, всё ещё держа флаг:

— Я — Алексей Иволгин, слуга компании. Мы с товарищем — с корабля «Камчатка», что зимовала в заливе Бодега. Встретили в лесах этого человека. — Он кивнул на Томпсона. — Он говорил, что есть русское поселение южнее и что он имеет к вам дело. Мы посчитали долгом доставить. Всё же, если не врёт этот скотиняка, то мы с вами земляки будем, а землякам помогать надобно.

«Камчатка». Русское судно. Значит, из русских поселений на севере, с Аляски или из Форта Росс. Но что они делали так далеко на юге? И как им удалось взять в плен Томпсона, который должен был скрываться?

— Тогда добро вам пожаловать, гости дорогие. Проходите, хлеба с солью маловато у меня будет, но вы вовремя. Есть о чём поговорить.

Я приказал открыть ворота и спустился со стены, чтобы встретить гостей лично. Казаки сохраняли боевой порядок, но по моему жесту убрали штыки. Томпсона, бледного и измождённого, двое незнакомцев почти сняли с седла. Он едва стоял на ногах, но его глаза, лихорадочно блестящие, встретились с моими.

— Ведите его в лазарет под охраной, — распорядился я, обращаясь к Лукову. — Марков пусть осмотрит. А этих господ — ко мне в дом. Накормить, дать отдохнуть.

Пока Томпсона уводили, я оценивающе окинул взглядом новоприбывших. Оба — крепкие, закалённые жизнью на фронтире мужчины. Тот, что представился Иволгиным, был старше, с проседью в бороде и спокойным, изучающим взглядом. Его спутник, помоложе, молчаливый, с руками, привыкшими к тяжёлому труду.