Белый царь (СИ) - Городчиков Илья - Страница 27

— Это выживание, — отрезал я. — На фронтире другие правила. Там не до конституций, когда каждую ночь ждёшь нападения индейцев или английского десанта. Там ценят людей, которые умеют работать и воевать, а не болтать.

В комнате повисла напряжённая тишина. Молодые офицеры переглядывались. Я чувствовал, что перегнул палку, но это было частью плана. Мне нужно было, чтобы они запомнили меня. Чтобы кто-то из них передал наверх: «Рыбин — свой, он против царизма, он за республику». Или наоборот: «Рыбин — опасный реакционер». Неважно. Главное, чтобы ниточка потянулась.

— А вы, я вижу, человек дела, а не слов, — примирительно сказал первый офицер, тот, что в расстёгнутом мундире. — Это редкость в наше время. Давайте лучше выпьем за ваши успехи. И за то, чтобы в России когда-нибудь тоже наступил порядок, при котором люди могли бы жить, а не выживать.

Мы выпили. Разговор перетёк в безопасное русло — обсуждение новостей из Европы, слухов о войне, цен на хлеб. Я слушал вполуха, запоминая лица, имена, связи. Кто с кем дружит, кто кого цитирует, кто на кого смотрит с обожанием. Всё это пригодится.

Когда стемнело, я распрощался. На прощание один из офицеров сунул мне в руку сложенную вчетверо листовку.

— Почитайте на досуге, — шепнул он. — Может, найдёте что-то полезное для своей Калифорнии.

Я вышел на улицу, развернул листовку. Гектографический оттиск, плохая бумага, корявый шрифт. «Русская Правда» П. И. Пестеля. Конституция, республика, отмена крепостного права, разделение властей. То самое, что через два года приведёт их на эшафот.

Я сунул листовку в карман. Теперь у меня был не просто козырь. У меня был пропуск к императору, который стоит дороже любого золота.

В гостиницу я вернулся заполночь. В номере было холодно, печь не топили. Я засветил свечу, сел за стол, разложил перед собой листовку Пестеля и карту Калифорнии.

Мысли метались. С одной стороны — заводчики, инженеры, золото, договоры с мексиканцами. С другой — пожары, убийства, предательство, чужие в лесу. С третьей — тайные общества, которые рванут, как пороховая бочка, и унесут с собой тысячи жизней. Да, бесполезно, но вспыхнут настолько ярко, что многое сможет измениться.

Я знал, что должен сделать. Должен был предупредить императора. Не из любви к монархии, а из холодного расчёта. Если декабристы выступят, если начнётся смута, империи будет не до Калифорнии. Англичане и американцы сожрут колонию в два счёта, пока в Петербурге будут делить власть. Мне нужна стабильность. Мне нужен сильный центр, который прикроет мне спину, пока я воюю на фронтире.

Но просто прийти и сказать: «Ваше Величество, через два года будет восстание» — значит выставить себя сумасшедшим или провокатором. Нужны доказательства. Нужны имена, даты, явки. Всё то, что я помнил из учебников истории. Но как объяснить, откуда я это знаю?

Я подошёл к окну, отдёрнул занавеску. Внизу, на Невском, горели фонари, мела позёмка. Где-то там, в темноте, затаился враг. Крот. Предатель. Или друг, который пытается меня предупредить.

Ответа не было. Был только холодный, расчётливый страх. И решимость идти до конца.

Я вернулся к столу, взял чистый лист бумаги, обмакнул перо в чернильницу. Начал писать быстро, без помарок, перечисляя имена: Пестель, Рылеев, Муравьёв-Апостол, Бестужев-Рюмин, Каховский. Даты: четырнадцатое декабря одна тысяча восемьсот двадцать пятого года. Место: Сенатская площадь. План: отречение императора, введение конституции, установление республики. Дальнейший план: нет.

Я писал и понимал, что подписываю им смертный приговор. Но выбора не было. Война на фронтире не прощает сантиментов. Здесь побеждает тот, кто умеет жертвовать пешками ради победы в генеральном сражении.

Закончив, я перечитал написанное, сложил лист в конверт, запечатал сургучом. Надписал: «Его Императорскому Величеству, лично в руки». Спрятал конверт во внутренний карман сюртука.

Пора было наносить второй удар.

Утром я поднялся затемно. Холодный душ, крепкий чай, сухой завтрак. В десять — встреча в Горном департаменте с Воронцовым. В полдень — визит к Аракчееву. Вечером — доклад императору.

Я надел новый сюртук, сшитый по петербургской моде у лучшего портного на Невском. В зеркале отражался не тот оборванный охотник, что три недели назад сошёл с фрегата в Кронштадте, а уверенный в себе делец, готовый к переговорам на любом уровне. Но глаза остались прежними — холодными, цепкими, чужими.

В Горном департаменте меня ждали. Воронцов провёл в кабинет директора, представил двум инженерам — оба молодые, толковые, с горящими глазами. Один — геолог, изучавший Урал и Алтай. Второй — горный мастер, строивший домны на заводах Демидова.

— Мы готовы ехать хоть завтра, — сказал геолог по фамилии Семёнов. — Но нам нужны гарантии, что в случае конфликта нас не бросят.

— Гарантии будут, — ответил я. — Император подписал указ о протекторате. В колонии стоит регулярный гарнизон. Кроме того, я лично отвечаю за вашу безопасность. Если кто-то из вас погибнет, его семья получит пенсию из казны колонии и компенсацию от заводчиков. Всё оформлено бумагами.

Семёнов переглянулся с мастером, кивнул.

— Тогда мы согласны. Когда выезжаем?

— Через неделю. Фрегат «Стойкий» ждёт в Кронштадте. За это время получите все инструкции, карты, снаряжение. За нами последуют иные корабли.

Мы пожали руки. Воронцов, довольный, похлопал меня по плечу.

— А вы быстро работаете. Я думал, неделями будете уговаривать.

— Время не ждёт, — ответил я. — Каждый день промедления стоит мне людей и денег.

Из Горного департамента я вышел в половине двенадцатого. До встречи с Аракчеевым оставался час. Я зашёл в кондитерскую на Невском, выпил кофе, съел пирожное. Вкус показался приторным, чужим. После калифорнийского хлеба, пахнущего дымом и потом, эта столичная сладость казалась фальшивкой.

Ровно в полдень я был у подъезда дома Аракчеева на Литейном. Особняк серый, мрачный, с зарешёченными окнами. Швейцар в чёрной ливрее провёл в приёмную, где уже сидели трое просителей — военные, судя по выправке, но без мундиров. Ждали молча, глядя в пол.

Меня вызвали через пять минут. Аракчеев сидел за столом, заваленным бумагами. При моём появлении даже не поднял головы, продолжал писать.

— Садитесь, Рыбин. — Голос сухой, как шелест бумаги. — Слушаю.

Я сел, положил на стол конверт с именами декабристов.

— Это, граф, мой доклад императору. Но сначала я хочу, чтобы вы прочли.

Аракчеев поднял голову, впился в меня взглядом. Серые глаза, холодные, как балтийская вода в ноябре. Взял конверт, взрезал, пробежал глазами. Лицо его не дрогнуло, но пальцы чуть сжали бумагу сильнее.

— Откуда это?

— Не могу сказать. Но информация точная. В декабре они выйдут на Сенатскую площадь. Будут требовать конституции и отречения. Если не принять мер, прольётся кровь.

Аракчеев молчал долго. Очень долго. Я слышал, как тикают часы на стене, как где-то в коридоре шаркают шаги.

— Вы понимаете, что если это ложь, я лично отправлю вас в Шлиссельбург? — спросил он наконец. — До конца дней.

— Понимаю.

— И всё равно даёте?

— Да.

Он снова уставился в бумагу. Перечитал список. Постучал пальцем по имени Пестеля.

— Этого я знаю. Горячая голова. Был у меня на замечании. А эти… — Он пробежал по остальным именам. — Молодые, глупые, начитались французских книжек. Но чтобы заговор… Серьёзно?

— Серьёзнее некуда. У них есть план, есть люди, есть связи в армии. Если не пресечь сейчас, то потом будет поздно.

Аракчеев откинулся на спинку стула. Взгляд его стал другим — не ледяным, а задумчивым, почти человеческим.

— Зачем вы это делаете, Рыбин? Вы не из тех, кто любит власть. Вы из тех, кто строит. Зачем вам впутываться в политику?

— Затем, что моя колония не выживет без сильной империи. Если здесь начнётся смута, англичане и американцы сожрут Калифорнию за год. Мне нужна стабильность. А для этого нужно, чтобы император знал, кто его враги.