Белый царь (СИ) - Городчиков Илья - Страница 23

— Кто именно шлёт донесения, батюшка? Есть имя, хоть какая-то зацепка? — Я подался вперёд, впился взглядом в отца.

Отец развёл руками, покачал головой.

— Имени нет. Но слухи ползут, Павел. Я навёл справки через своих людей. Кто-то из твоего ближнего круга, это точно. Кто-то, кому ты доверяешь, кто имеет доступ к документам, к планам, к переписке. Кто-то, кто знает о золоте, о картах, о договорах с индейцами. Кто-то, кто мог передать информацию Рогову ещё до его отплытия из Ново-Архангельска. Подумай сам. Перебери всех. Луков? Обручев? Марков? Токеах? Отец Пётр? Кто из них мог? И главное — зачем? Деньги? Обида? Идейные соображения? Или кто-то из них давно работает на Компанию, на англичан, на кого-то ещё?

Я молчал, перебирая в памяти лица, голоса, поступки. Каждый из них был проверен в деле, в бою, в лишениях. Каждый делил со мной хлеб и опасность. И каждый мог оказаться предателем. Мысль эта была хуже любой пули.

— Будь осторожен, сын, — тихо сказал отец, кладя сухую, тёплую ладонь на мою руку. — Здесь, в столице, каждый второй — стукач, каждый третий — шпион, а каждый первый готов продать родного отца за лишнюю копейку или за благосклонность начальства. Империя большая, врагов много, а друзей… друзей всегда мало. Держись. И готовься к докладу. Это твой главный бой сейчас. Всё остальное — потом.

Три дня пролетели в беготне по канцеляриям, в бесконечных уточнениях, в подготовке доклада, в бессонных ночах. Я почти не спал, правил цифры, сверял карты, писал тезисы, переписывал их снова, заучивал наизусть, репетировал перед зеркалом в прокуренном номере. Образцы золота и руды лежали на столе, карты висели на стене, приколотые булавками. Я должен был быть готов ко всему. К любым вопросам, к любым провокациям, к любым ловушкам.

Вечером накануне аудиенции, вернувшись в гостиницу после очередной бесплодной встречи в РАК, где меня кормили завтраками и обещаниями, я нашёл под дверью конверт. Обычный, из простой бумаги, без обратного адреса, запечатанный дешёвым сургучом с неразборчивым оттиском. Надписано от руки, торопливым, прыгающим почерком: «Господину Рыбину, лично в руки. Весьма срочно».

Я оглядел коридор — пусто, только тускло горит свеча в подсвечнике да пахнет щами из кухмистерской этажом ниже. Взрезал конверт, развернул листок. Почерк был торопливым, нервным, буквы прыгали, строчки ползли вниз.

«Не верьте Рогову. Он шпионит не для вас, а против вас. Его донесения уже в столице, в руках людей, которые желают вам зла. Спросите, кто покрывал его в деле о растрате в Семёновском полку. Ответят — не ищите далеко. Имя вам скажут, если копнёте. Он здесь не один. Будьте осторожны. Доброжелатель».

Я перечитал записку трижды. Вчитывался в каждое слово, в каждый росчерк пера, пытаясь угадать руку, понять стиль, найти хоть какую-то зацепку. Потом медленно, аккуратно скомкал её, поднёс к свече и держал, пока огонь не лизнул пальцы, пока бумага не почернела, не скорчилась и не рассыпалась пеплом. Пепел упал на пол, смешался с пылью и окурками.

Подошёл к окну, отдёрнул занавеску. На Невском зажигались фонари, тусклые масляные огоньки в моросящем дожде. В мокрой мостовой отражался свет, дрожал и расплывался, как лица в моей памяти. Где-то там, в Зимнем, завтра решалась судьба моей колонии, моих людей, моего дела. Где-то там, в канцеляриях, лежали донесения Рогова, перечёркивающие всё, что я строил, поливающие грязью мои победы, выставляющие меня авантюристом и выскочкой.

Кто-то в моём ближнем круге. Кто-то, кому я доверял, с кем делил последний сухарь и последний глоток воды. Кто-то, кто смотрел мне в глаза, клялся в верности и при этом выводил строчки доносов, подписывая приговор моему делу.

Я закрыл глаза, перебирая лица: Луков — штабс-капитан, прошедший со мной огонь и воду, бившийся плечом к плечу, Обручев — инженер, строивший колонию с нуля, чертивший каждый брус, Марков — лекарь, спасавший раненых, знавший все слабые места поселения, Токеах — индеец, принявший крещение, приведший своё племя под мою руку, отец Пётр — священник, крестивший язычников и собиравший вокруг церкви паству, даже Финн — ирландец, спасённый в лесу, знавший пути на восток, даже Виссенто — мексиканец, за чью свободу и власть я дрался в Лос-Анджелесе.

Кто из них мог? И главное — зачем? Ради денег? Ради власти? Ради места под солнцем в этой огромной, холодной империи?

Ответа не было. Был только холодный, расчётливый страх, от которого не спасал ни жар печки, ни толстое сукно сюртука, ни даже отцовское благословение. Страх не за себя — за дело. За людей, оставшихся там, за океаном, которые верили мне, которые надеялись на меня.

Завтра я войду к императору. Завтра я буду держать ответ за всё. И завтра же начнётся охота на крота. Охота, в которой нельзя ошибиться, потому что цена ошибки — всё.

Зимний дворец давил. Не стены — они были высоки, но в Калифорнии я привык к просторам, где горизонт упирается в океан. Здесь горизонт упирался в паркет, позолоту и спины лакеев, скользящих бесшумно, как тени. Меня вели через анфилады, и каждый шаг отдавался эхом, будто я шёл ко дну.

Приёмная императора оказалась неожиданно тесной. Человек десять в мундирах и штатском ожидали, делая вид, что не разглядывают меня. Мой кожаный камзол, сшитый в колонии, выглядел здесь чужеродно, как топор на бальном столике. Я поймал на себе несколько взглядов — оценивающих, холодных, скользких. Адъютант в синем мундире, сверкнув аксельбантами, отворил дверь.

— Государь примет вас, господин Рыбин.

Кабинет был огромен. Высокие окна выходили на Неву, серую под низким небом. Портреты в золочёных рамах, стопки карт на столе, горы бумаг. Александр Павлович стоял у окна, спиной ко мне, и смотрел на реку. Я замер у порога, выжидая.

— Подойдите, Рыбин.

Голос ровный, без эмоций. Я шагнул вперёд, остановился в трёх шагах от императора. Он повернулся. Вблизи лицо его оказалось усталым, с мелкими морщинами у глаз, которых не было на парадных портретах. Но взгляд — светлый, внимательный, цепкий. Таким взглядом смотрят не на подданного, а на карту перед атакой.

— Слышал о вас много. От Аракчеева, от отца вашего, от Рогова. Теперь хочу услышать от вас. Говорите коротко. Время терпит, но я не люблю долгих речей.

Я кивнул, собираясь с мыслями. Всё, что репетировал ночами, вдруг сжалось в пружину.

— Ваше Величество, у нас в Калифорнии сложилась ситуация, которую можно обернуть в пользу Империи. Русская Гавань — не просто промысловый пост. Это плацдарм. Контроль над заливом Бодега и прилегающими территориями позволяет нам угрожать английским коммуникациям с Тихим океаном. Оттуда — прямая дорога к их колониям в Канаде и на островах. При этом мы сами неуязвимы: берег укреплён, фарватер знаем только мы, индейские племена приведены к присяге.

Александр молчал, только пальцы чуть шевельнулись, будто перебирали невидимые чётки.

— Кроме того, — я сделал шаг к столу, развернул принесённую карту поверх бумаг, — у нас есть ресурсы. Железная руда. Уголь. Золото.

Император склонил голову, всматриваясь в отметки на карте.

— Золото? — переспросил он без удивления, скорее проверяя.

— Да. Мы намыли за три недели два фунта. Примитивными лотками, Ваше Величество. С механизацией, с настоящей разведкой объёмы вырастут многократно. Это не россыпи, это жилы. Я привёз образцы. И карты, которые мы взяли с английского корабля.

— С того самого, что вы утопили?

— Так точно.

Александр усмехнулся, но усмешка вышла кривой.

— Лондон рвёт и мечет. Ноты, протесты, требования выдать вас как пирата. МИД отбивается, но долго не продержится. — Он прошёлся вдоль стола, остановился напротив. — Что вы предлагаете, Рыбин? Не что мы имеем, а что делать дальше?

— Ваше Величество, нужно закрепить присутствие официально. Сейчас мы — частная инициатива. Это наше преимущество в малом, но слабость в большом. Англичане могут надавить, и Петербург отмахнётся, скажет: «Не наши, вольные промышленники». Но если колония получит статус, если там встанет гарнизон, если пойдут корабли с грузами и людьми — это уже casus belli. А войны с Британией никто не хочет. Но и уступать им всю Калифорнию нельзя. Там золото, лес, пушнина. Там выход на Тихий океан, который через двадцать лет станет важнее Атлантики.