Демонические наслаждения (ЛП) - Смайт Марго - Страница 8

— Ты как раз вовремя. Ужин почти готов. Раз уж вчера мы его не устроили, я сделала ростбиф. И йоркширские пудинги, твои любимые, — щебечу я, мой голос звучит пронзительно на фоне молчания Сайласа, давящего, как надвигающаяся гроза.

Он не отвечает. Просто стоит совершенно неподвижно и смотрит на меня, а лицо скрыто в тени передней. Но направленный взгляд всё равно ощущается, на каком-то подсознательном, почти физическом уровне.

— Сайлас? Что-то случилось?

Он наконец входит на кухню, и, хоть здесь и сумрачно, свет падает на его лицо, одновременно знакомое и незнакомое. Как будто привычные, въевшиеся усталые линии сгладились, чтобы уступить место другим, похожим на рубцы от лезвия, вырезающим на нём жестокую гримасу.

— Сайлас, что произошло?

Паника, которую я никогда бы не подумала, что он способен во мне вызвать, накрывает меня, и я лихорадочно перебираю в памяти, чем могла его разозлить. Но ничего не нахожу. Я ему не изменяла, ни разу не тратила значительных сумм без его разрешения, я была для него не иначе как образцовой маленькой женой. Тогда что? Его уволили? Можно ли уволить, если у него бессрочный контракт?

Резкий запах подгоревшего теста жалит ноздри, и я бросаюсь к духовке, чтобы достать пудинги.

— Оставь, — низкий, хрипловатый голос останавливает меня на месте. Интонация ровная и чужая, но тембр такой, который я узнала бы даже во сне.

— Что?

— Я сказал: оставь, — повторяет Сайлас, подходя ближе.

— Сайлас, ты меня пугаешь, — я подавляю желание отступить от него.

— Хорошо. Страх и есть правильная реакция на меня, — говорит он, и уголок его рта дёргается в чём-то почти, но не совсем похожем на улыбку.

Затем, слишком быстро, чтобы я могла полностью осознать цель этого движения, он сметает мои тщательно расставленные тарелки, бокалы и канделябры со стола одним решительным взмахом руки. Я так медленно осознаю случившееся, что звон бьющегося фарфора достигает моих ушей с задержкой, рассинхронизировавшись с тем, что видят мои глаза, и словно не имея отношения к осколкам стекла и фарфора на полу.

Дыхание спирает в горле, лёгкие сжимаются почти так, словно моё тело решило, что лучше задохнуться, чем сносить гнев обезумевшего мужа. Я снова в той уборной на втором этаже в последний день ноября, тянусь за последней сигаретой в своей жизни, и воспоминания проносятся перед глазами.

Но, прежде чем я успеваю либо умереть, либо заново обрести способность дышать, Сайлас наступает на меня — его движение плавное и угрожающее. Его руки обхватывают мою талию, пальцы впиваются в нижние рёбра, вскрик срывается с моих губ, когда он поднимает меня и с силой усаживает на расчищенный стол. Его лицо зарывается в мои волосы. Его дыхание щекочет меня, и я прерывисто хихикаю.

— Сайлас, что ты делаешь?

Я упираюсь ладонями в его грудь, пытаясь оттолкнуть, заставить посмотреть на меня, заговорить со мной, объяснить, что происходит. Но он игнорирует мои усилия, неподвижный, как гора.

Запах гари становится резче, но мне плевать.

— Что я делаю? — хрипит он, повторяя за мной. — Я втрахиваю в тебя сына, вот что я делаю.

Жар заливает меня с головы до пят и скапливается внизу живота. Я издаю потрясённый вздох. Не помню, когда он в последний раз говорил со мной в таком тоне.

— А вдруг будет девочка? — подразниваю я его, не в силах сдержаться, хотя на подсознательном уровне чувствую, что это замечание неуместно, и испытываю неловкость — ту самую, какую испытала бы, если бы рассказала шутку, над которой никто не засмеялся.

— Нет, — более ощутимый поток его дыхания обжигает мою обнажённую кожу, когда он выдавливает это слово с контролируемой агрессией в голосе. — Нет, я делаю только сыновей.

— Хорошо, Папочка, — это вырывается прежде, чем я успеваю себя остановить, но моя тревога быстро сменяется заинтригованным возбуждением.

Сайлас лишь рычит в ответ. Он забирается мне под юбку обеими руками. Я упираюсь ладонями в гладкую поверхность стола, готовясь приподняться, чтобы позволить ему стянуть трусики. Но вместо этого он цепляет пальцами кружево, крепко сжимая его. Звук разрывающейся ткани звучит шокирующе громко для такого маленького клочка материи, но у меня нет времени раздумывать об этом. Потому что он стягивает ошмётки моих порванных стрингов вниз по ногам и бесцеремонно швыряет их на пол.

Он выпрямляется, убирая лицо от меня, густые каштановые волосы с совсем лёгкой проседью падают ему на глаза. Он толкает меня в плечи, отклоняя назад так, что я опираюсь на локти позади себя. Затем хватает меня за бёдра, дёргая вперёд, пока мой вес не перемещается в основном на поясницу. С задравшимся подолом платья моя пизда оказывается прямо перед ним, ничем не скрытая и готовая к тому, чтобы её взяли. Моё дыхание учащается, пульс молотит в ушах.

Он без колебаний проводит рукой по внутренней стороне моего бедра, три пальца уже скрючены «когтем». Он проникает в меня диким, резким толчком, и я вскрикиваю, вздрагивая.

Растирая мой клитор большим пальцем, Сайлас издаёт недовольное, гортанное ворчание:

— Ты не готова ко мне, — говорит он, продолжая грубо трахать меня пальцами, голос его звучит низко и сурово. — Сегодня будет единственный раз, когда я прощу тебе это без последствий.

Я издаю не то стон, не то вопль, когда он перестаёт толкаться рукой и вместо этого сильно вдавливает подушечки пальцев в мою переднюю стенку. Я сжимаюсь вокруг них, и волна блаженства накрывает меня. Я стону, закрывая глаза.

— Отныне я хочу, чтобы ты день и ночь думала о том, как мой член впрыскивает в тебя моё семя. Хочу, чтобы ты трогала себя достаточно часто, чтобы твои трусики были постоянно мокрыми, но никогда не доводила себя до оргазма самостоятельно, — монотонно продолжает он, сводя костяшки пальцев вместе, а затем разводя их, чтобы растянуть меня. — Потому что отныне ты кончаешь только тогда, когда я позволю. И когда я приду, чтобы взять тебя, я ожидаю, что твоя пизда будет изголодавшейся по мне и жаждущей выдоить из меня каждую каплю моей спермы.

Он проворачивает руку в моей киске со всхлипом моего нарастающего возбуждения, и я ахаю. Когда в последний раз я была такой мокрой сама по себе? Когда его костяшки трутся о мой клитор, моя голова бессильно откидывается назад.

— Если ты ещё раз позволишь себе быть настолько не готовой ко мне, я тебя накажу, — угрожает он со зловещим эхом в голосе.

И в своих мыслях я снова двадцатилетняя, перекинутая через его колено, мою задницу отшлёпывают до беспамятства по какой-то случайной причине, а по телу пробегает электрическое удовольствие от «шариков Венеры»⁴, которые он засунул в меня заранее.

— Да, Папочка, — тяну я охрипшим голосом.

— Не называй меня так, — выдавливает он сквозь стиснутые зубы, строго и сердито.

О, это действительно обещает стать лучшим трахом за последние три года.

— Думаю, мне нужна серьёзная порка, Папочка. Пока я её не получу, я буду называть тебя как захочу.

С волосами, до сих пор падающими на глаза, Сайлас криво ухмыляется — и эта его кривая улыбка кажется новой и жестокой, но притягательной. Запах гари становится невозможно игнорировать, и в потемневшей комнате становится всё туманнее — она наполняется дымом, валящим из духовки.

— Ты вообще не будешь меня никак называть, — говорит мне Сайлас со зловещей ноткой в голосе. — Потому что я заставлю тебя кричать, а не разговаривать. А теперь оставайся так. Не двигайся.

— Да, Папочка, — пропеваю я, но он бросает на меня смертоносный взгляд сквозь пряди волос, пока с яростным рывком выдёргивает ремень.

Кипящее предвкушение затапливает меня при резком звуке расстёгиваемой молнии. Он высвобождает свой член, настолько твёрдый, что проступают вены, а по набухшей головке скатываются капли предэякулята.

— Дай мне вылизать его для тебя, Папочка, — сладко предлагаю я, но Сайлас даже не удостаивает меня взглядом, пристраивая кончик к моему входу, томно прослеживая щель, размазывая мои и свои соки по краям, дразня до тех пор, пока я не начинаю мучительно стонать, а мои глаза почти закатываются.