Пробуждение. Трилогия (СИ) - Смирнов Роман - Страница 12

— Это… это хорошо слышать. Очень хорошо.

Серго достал из кармана сложенный лист — видно, приготовил заранее.

— Вот. Шестнадцать человек за последние два месяца. Все — с моего наркомата.

Сергей взял список, пробежал глазами. Имена, должности, даты ареста. Директора заводов, главные инженеры, начальники цехов.

— Разберусь, — повторил он. — На этой неделе.

— Спасибо, Коба.

— Не за что. Это моя работа — следить, чтобы страна работала. А не чтобы Ежов выполнял план по посадкам.

Серго допил чай, встал.

— Я пойду. Завтра на завод, в Харьков. Новые турбины запускаем.

— Удачи.

— И тебе.

Он ушёл. Сергей сидел, глядя на список в руках.

Шестнадцать человек. Шестнадцать судеб. Шестнадцать семей.

И это только один наркомат за два месяца. А сколько по всей стране?

Он спрятал список в ящик стола. Завтра — разбираться. Сегодня — спать. Если получится.

Ночью снова не спалось. Сергей лежал в темноте и думал о Ежове.

Маленький человек с большой властью. Человек, который искренне верит, что делает правое дело. Или — делает вид, что верит.

В чём его мотивация? Карьера? Идеология? Страх?

Скорее всего — всё вместе. Ежов поднялся из низов, из рабочей семьи. Партия дала ему всё — образование, положение, власть. Он предан партии, предан Сталину. Готов сделать что угодно, лишь бы угодить.

И в этом проблема. Он угождает — но угождает тому Сталину, которого знал. Жёсткому, подозрительному, требовательному. А теперь Сталин изменился — и Ежов не понимает, чего от него хотят.

Можно ли его переучить? Направить в другое русло?

Сергей не был уверен. Фанатики плохо переучиваются. Они привыкли верить — и когда вера рушится, ломаются вместе с ней.

Но попробовать стоит. Альтернатива — убрать Ежова. А это значит — найти замену. Кого? Берию? Берия будет не лучше, может, хуже.

Нет. Пока — работать с тем, что есть. Контролировать, направлять, ограничивать. Ежов должен понять новые правила игры.

А если не поймёт — тогда другой разговор.

Утром четвёртого дня Сергей вызвал Ежова на дачу.

Тот приехал быстро — через час после звонка. Бледный, напряжённый. Чувствовал, что что-то не так.

— Садись, — сказал Сергей, указывая на кресло. — Поговорим.

Ежов сел на край кресла, готовый вскочить в любой момент.

— Я изучил твои материалы, — продолжил Сергей. — По троцкистскому центру.

— Да, товарищ Сталин?

— Работа проделана большая. Но есть вопросы.

— Какие вопросы?

Сергей положил на стол папку — ту самую, что Ежов приносил несколько дней назад.

— Вот показания Дрейцера. Он называет десять человек как участников заговора. Девять из них — уже арестованы. Десятый — на свободе. Почему?

Ежов наклонился, посмотрел на фамилию.

— Это… это Орлов, товарищ Сталин. Начальник цеха на Кировском заводе. Мы планировали арест на следующей неделе.

— Не нужно.

— Что?

— Арест не нужен. Я проверил Орлова по другим каналам. Он никакой не троцкист — просто поссорился с парторгом завода. Парторг написал донос, Дрейцер его подтвердил под давлением.

Ежов побледнел ещё больше.

— Товарищ Сталин, я не знал…

— Теперь знаешь. И вот что я хочу, чтобы ты понял, Николай Иванович.

Сергей встал, подошёл к окну. Говорил, не оборачиваясь.

— Мне не нужны аресты ради арестов. Мне не нужны признания, выбитые под пытками. Мне нужна безопасность страны. Настоящая безопасность.

— Я понимаю, товарищ Сталин.

— Нет. Пока не понимаешь. Но поймёшь.

Он обернулся, посмотрел Ежову в глаза.

— Враги есть. Настоящие враги — шпионы, диверсанты, террористы. Твоя задача — их найти. Найти и обезвредить. Но если вместо врага ты притащишь мне невиновного человека — отвечать будешь ты. Лично. Это ясно?

Ежов вскочил, вытянулся.

— Так точно, товарищ Сталин. Ясно.

— Хорошо. Теперь — вот список.

Сергей достал из ящика бумагу — тот самый список от Серго.

— Шестнадцать человек из Наркомата тяжёлой промышленности. Арестованы за последние два месяца. Проверь каждого. Лично проверь — не через следователей, которые их сажали. Если найдёшь, что обвинения — туфта, — освободить. Если есть реальные доказательства — доложить мне.

Ежов взял список. Руки чуть дрожали.

— Слушаюсь, товарищ Сталин.

— Срок — неделя. Иди.

Ежов вышел — быстро, почти бегом.

Сергей смотрел ему вслед и думал: сработает или нет?

Ежов напуган. Это хорошо — напуганный Ежов будет осторожнее. Но напуганный Ежов может быть и опасен — загнанный в угол зверь кусается.

Нужно следить. Нужно контролировать. Нужно быть готовым к любому повороту.

Она появилась неожиданно — влетела в кабинет без стука, без предупреждения, как будто имела на это полное право.

— Папа!

Сергей поднял голову от документов. В дверях стояла девочка — худенькая, рыжеватая, с косичками и веснушками на носу. Лет десять, может, одиннадцать. Школьная форма, белый фартук, пионерский галстук.

Светлана. Дочь Сталина.

Он знал о ней — читал когда-то, видел фотографии. Потом она эмигрирует, напишет мемуары, умрёт в Америке. Но это потом, через десятилетия. А сейчас перед ним — ребёнок. Просто ребёнок, который прибежал к отцу.

— Папа, ты обещал! — она подбежала к столу, встала напротив, уперев руки в бока. — Обещал, что поедем на дачу на выходных! А сегодня уже суббота, и ты опять работаешь!

Сергей не знал, что сказать. Он не помнил такого обещания — да и не мог помнить. Это был не он.

— Светлана… — начал он.

— Не «Светлана»! Ты всегда так — «Светлана, подожди», «Светлана, потом», «Светлана, у папы дела». А я жду и жду, и всё никогда!

Голос дрожал. Глаза блестели — вот-вот заплачет.

Сергей почувствовал что-то странное. Не страх — к страху он привык. Что-то другое. Неловкость? Жалость? Нежность?

Он встал из-за стола, подошёл к девочке. Присел на корточки, чтобы быть с ней на одном уровне.

— Ты права, — сказал он тихо. — Я много работаю. Слишком много.

Светлана шмыгнула носом.

— Ты всегда так говоришь.

— Знаю. Но сегодня… — он посмотрел на часы. Четвёртый час дня. Документы подождут. — Сегодня давай погуляем. Хочешь?

Она недоверчиво посмотрела на него.

— Правда?

— Правда.

— И ты не убежишь через пять минут, потому что «срочное дело»?

— Не убегу. Обещаю.

Светлана смотрела на него — изучающе, серьёзно. Потом лицо её просветлело.

— Ладно. Только давай к пруду! Там утки вернулись, я хочу их покормить.

— Давай к пруду.

Она схватила его за руку — маленькая ладошка в большой, грубой ладони — и потащила к двери.

— Пойдём-пойдём, пока ты не передумал!

Пруд был недалеко — за домом, в глубине парка. Небольшой, заросший камышом по краям. На воде действительно плавали утки — десятка полтора, серые и коричневые.

Светлана достала из кармана фартука горсть хлебных крошек — припасла заранее, хитрюга.

— Смотри, папа! Вон та, с зелёной головой — это селезень. А вон те, серенькие — уточки. Они каждый год прилетают, я их помню!

Она бросила крошки в воду. Утки подплыли, закрякали, начали хватать еду.

Сергей стоял рядом и смотрел. Не на уток — на девочку.

Она была счастлива. Просто, бесхитростно счастлива — от солнца, от уток, от того, что отец рядом. Ей не нужны были дворцы и власть. Нужно было только внимание.

Как давно он видел такое? Настоящую, незамутнённую радость? В Сирии — не было. Там были страх, боль, усталость. В госпитале — тоже не было. Там была пустота.

А здесь — десятилетняя девочка кормит уток и смеётся.

— Папа, ты чего такой грустный?

Он вздрогнул. Светлана смотрела на него снизу вверх, нахмурив брови.

— Я не грустный.

— Грустный. У тебя вот тут, — она ткнула пальцем в его лоб, — морщинка. Она всегда появляется, когда ты о чём-то плохом думаешь.