Пробуждение. Трилогия (СИ) - Смирнов Роман - Страница 1

Дисклейм… Короче от автора: «Количество жертв Террора Ежова в книге увеличено для сюжета.»

Капельница отсчитывала секунды — кап, кап, кап. Прозрачные капли падали в пластиковую камеру, смешивались с физраствором и уходили в вену через катетер, залепленный пластырем на сгибе локтя. Сергей Волков лежал на спине и смотрел на эти капли, потому что смотреть больше было не на что.

Потолок — белый, в мелких трещинах. Стены — казённая зелень, выцветшая до цвета несвежего горошка. Окно — серый январский день, ростовский снег пополам с дождём. Тумбочка — телефон, стакан, таблетки в блистерах.

Палата на одного. Положено по статусу: контузия средней тяжести, последствия минно-взрывной травмы, рекомендовано наблюдение. В переводе с военно-медицинского — голова болит так, что хочется её отвинтить и положить в тумбочку, к таблеткам.

Кап. Кап. Кап.

Сергей закрыл глаза. Под веками сразу вспыхнул свет — не белый, рыжий, как бывает при взрыве. Он дёрнулся, открыл глаза обратно. Потолок. Трещины. Капельница.

Нормально. Всё нормально.

Он посмотрел на часы — электронные, на стене над дверью. 15:47. До ужина два часа. До отбоя — шесть. До утра — вечность.

Ночью будет хуже. Ночью всегда хуже.

Сирия снилась каждую ночь. Не вся — куски. Обрывки. Как нарезка из плохого фильма, где монтажёр был пьян или мёртв.

Вот он сидит на броне, ноги свешены, автомат на коленях. Жара такая, что воздух дрожит. Впереди — выжженные холмы, жёлтые, как старая кость. Где-то там — Пальмира, древние колонны, которые он видел только на фотографиях. Они едут не туда. Они едут в какую-то деревню, название которой он забыл, если вообще знал.

Вот он лежит за бруствером, песок набился в рот, в нос, в уши. Стреляют откуда-то справа, короткими очередями. Рядом — Димка Соловьёв, позывной «Соловей», лыбится во все тридцать два, будто на пикнике. «Серый, ты чего залёг? Это же перелёт, метров на двести!» Через неделю Димку накроет миномётом. Закрытый гроб, цинк, мать в Воронеже.

Вот он стоит в каком-то дворе, у стены — трое на коленях, руки стяжками за спиной. Лица — молодые, злые, испуганные. Боевики? Мирные? Хрен разберёшь. Кто-то из местных орёт на них по-арабски, тычет пальцем. Сергей смотрит и ничего не чувствует. Совсем ничего. Это пугает больше, чем всё остальное.

Вот — вспышка. Рыжая, огромная, на весь мир. Потом — темнота.

Потом — госпиталь.

— Как себя чувствуем?

Доктор Ашотян — невысокий, лысеющий, с усталыми глазами человека, который видел слишком много рваных тел и повреждённых мозгов. Халат мятый, под халатом — свитер с оленями, нелепый, почти домашний. Сергей его за это уважал. Нормальный мужик, не делает вид, что всё зашибись.

— Терпимо, — сказал Сергей.

— Голова?

— Болит.

— Сильно?

— Средне.

Ашотян хмыкнул, присел на край кровати. Это было нарушением протокола — врач должен держать дистанцию, — но Ашотян плевал на протоколы.

— Спишь как?

— Никак.

— Совсем?

— Часа по два-три. Потом просыпаюсь.

— Сны?

Сергей промолчал. Ашотян кивнул, будто услышал ответ.

— Я скорректирую препараты. Добавлю кое-что на ночь. Будешь спать как младенец.

— Младенцы орут по ночам.

— Значит, как старик. Старики спят крепко. Им уже нечего бояться.

Сергей хотел сказать, что старикам есть чего бояться — смерти, например, — но не стал. Какая разница.

— Сколько мне ещё тут?

— Минимум две недели. Потом посмотрим.

— А потом?

Ашотян помолчал, глядя в окно. Снег с дождём, серое небо, серый город.

— Потом — комиссия. ВВЭ. Будут решать, годен ты к службе или нет.

— Я годен.

— Это не тебе решать.

— Я в норме.

Ашотян повернулся, посмотрел ему в глаза. Взгляд был нехороший — понимающий, сочувствующий. Сергей такие взгляды ненавидел.

— Волков, я двадцать лет работаю с такими, как ты. С контузиями, с ПТСР, с боевым стрессом. Знаешь, что я вижу?

— Что?

— Человека, который держится на морально-волевых. Стиснул зубы, сжал кулаки, терпит. Это работает — какое-то время. Потом перестаёт.

— У меня всё под контролем.

— Угу. Поэтому ты вздрагиваешь, когда дверь хлопает. Поэтому не спишь. Поэтому у тебя руки трясутся, когда думаешь, что никто не видит.

Сергей посмотрел на свои руки. Лежат на одеяле, спокойные. Сейчас — спокойные.

— Это пройдёт, — сказал он.

— Может, пройдёт. А может, нет. Моё дело — сделать так, чтобы прошло. Твоё дело — не мешать.

Ашотян встал, поправил халат.

— Вечером медсестра принесёт новые таблетки. Выпьешь — и спать. Не геройствуй.

— Я не геройствую.

— Все вы так говорите.

Он вышел. Дверь закрылась мягко, без хлопка. Сергей всё равно дёрнулся.

Телефон лежал на тумбочке, заряженный, бесполезный. Звонить было некому.

Мать умерла три года назад — рак, быстро, почти без мучений. Отца Сергей не помнил, тот ушёл, когда сыну было четыре. Братьев-сестёр нет. Жены нет — была девушка, давно, ещё до первого контракта, но она не стала ждать, и правильно сделала. Чего ждать-то? Цинковый гроб?

Друзья — были. Димка Соловьёв, Костя Мальцев, Артур Геворкян. Димка — в земле под Воронежем. Костя — в госпитале Бурденко, без обеих ног. Артур — где-то в Сирии, ещё воюет, если жив.

Сергей взял телефон, открыл контакты. Пролистал. Имена, номера, фотографии. Половина — мёртвые. Четверть — покалеченные. Остальные — чужие, случайные, ненужные.

Он положил телефон обратно.

За окном темнело. Январь, четыре часа — уже сумерки. Снег перестал, но небо было тяжёлым, набрякшим, готовым разродиться снова.

Сергей подумал, что надо бы встать, пройтись по коридору, размять ноги. Врачи говорили — движение полезно, нельзя лежать целыми днями. Но вставать не хотелось. Ничего не хотелось.