Мы в разводе. Не возвращайся (СИ) - Ярина Диана - Страница 11

Ее внимание — постоянное, непрекращающееся.

Разговоры, совместный досуг.

Когда я на работе, то обязательно — переписка.

Такое чувство, будто она меня душит, душит своим вниманием.

Все чаще я прихожу к мысли, ужасаясь где-то внутри: ради этого я порвал длительные, стабильные отношения?

Повелся на соблазн, на мокрую, тугую писечку, на красивую мордашку, а что получил…

Иногда, в редкие моменты, когда Эмилия спит, я просыпаюсь и просто пялюсь в потолок.

Как быстро остыло все…

Как быстро огонь, который не давал мне покоя, превратился в тлеющие головешки!

Но, самое страшное, что мне даже, когда я наедине сам с собой, признаться не получается о том, как сильно я сглупил.

Как провалился с этой новой жизнью!

Эмилия будто не замечает моей отстраненности.

Или, наоборот, замечает, поэтому старается изо всех сил держать меня как можно ближе к себе, забивая расписание до последней минуты, таская на самые разнообразные праздники.

Именно на одном из таких мероприятий, на вернисаже молодого художника, я случайно услышал обрывок разговора.

Две женщины, немного знакомые на лицо, перешептывались, бросая в мою сторону косые взгляды.

Краем уха услышал обрывки беседы.

— …бедная Арина, после всего, что случилось, теперь еще и мама…

— …да, старуха долго болела, но все равно это такой удар…

Слова долетели до меня сквозь гул голосов и звуки джазового ансамбля.

У Арины умерла мама?

Ледяная волна прокатилась по спине.

Я отстранился от Эмилии, которая увлеченно обсуждала технику мазка, и почти бегом бросился к выходу, набирая номер Петра.

Должен ответить!

Голос у старшего сына был странный, сдавленный, но не злой.

— Алло. Петр, не бросай трубку. У Ариши умерла мама?

Я и сам не заметил, как назвал бывшую жену ласково.

— Бабушка умерла, — подтвердил сын без предисловий. — Похороны послезавтра.

Бабушка Петра.

Мама Арины.

Моя теща…

Она поначалу относилась ко мне предвзято из-за ранней беременности дочери, но потом полюбила меня.

Первое оцепенение прошло и внутри закипела обида.

— Почему мне не сказали? Почему я должен узнавать от чужих людей? — спросил я злым голосом.

На том конце провода — ледяная пауза.

— А что? Тебе это интересно? — усмехнулся Петр, и в его смехе — вся накопившаяся горечь. — Бабушка долго болела. То, что ее однажды не станет, было ожидаемо.

Его слова — как напоминание, что я — больше не часть их мира, я сам себя исключил.

— Я, что, чужой человек?! — вырвалось у меня, и голос сорвался.

Я все еще не мог это принять.

И тогда сын вернул мне слова.

Те самые, что я швырнул Арине в лицо в нашей гостиной. Он произнес их с убийственной, отточенной точностью.

— Ты этого не хотел. Не так ли? — сказал он, и в трубке слышно было, как он с силой выдыхает. — Целых двадцать семь гребаных лет не хотел! Так что мы не стали тебя беспокоить.

Кровь бросилась в голову. Унижение и злость душили меня.

— Твою мать, прекрати! — прорычал я в трубку, теряя остатки самообладания.

Его голос мгновенно изменился. Вся издевка исчезла, сменившись низким, опасным, звериным рыком.

— А мою мать… — мрачнея, сказал он. — Мою мать даже словами трогать не стоит. Ясно?!

Между нами на секунду повисла мертвая, звенящая тишина. Полная ненависти, боли и обид, раны от которых не затягиваются.

Связь обрывается.

Петр так и не сказал, где будут поминки.

Но я узнал, это было несложно.

И я собрался пойти.

Я должен был.

Из уважения к теще.

Не для того, чтобы показаться.

Просто потому что это была последняя ниточка.

И точно то мероприятие, с которого меня не прогонят…

Я должен был посмотреть в глаза своей бывшей жене. Возможно, в последний раз.

Он

Я стою среди собравшихся, пытаясь быть незаметным, но чувствую на себе десятки взглядов.

Шепотки за спиной.

— Смотри, это же он…

— Как он посмел прийти…

Я как незваный гость.

Но мне плевать.

Все мое внимание сосредоточено на Арине.

Она стоит у гроба, прямая и невероятно хрупкая одновременно. В черном платье, которое я не узнаю.

Новое. Купленное без меня.

Кто-то подходит к ней, выражает соболезнования, она кивает, ее лицо полно грусти.

Я смотрю на нее и в груди печет.

Меня тянет к ней.

Распахнуть объятия, чтобы она в них нырнула, укрываясь от всех невзгод.

Быть нужным — пульсирует во мне потребность.

Не просто нужным, как функция, и не просто для кого-то, но именно для нее.

Это чувство пронизывает насквозь, как острая игла.

Мне даже приходится спрятать руки в карманы брюк, так велик соблазн…

Мы с Ариной пересекаемся взглядами.

Случайно. Мимоходом. Но этого достаточно.

Несколько долгих секунд между нами будто толстый канат связи.

В ее глазах — не ненависть. Не злость.

Там океан усталости, боли и… чего-то еще, чего я не могу расшифровать.

В этой тишине, в этом взгляде, вся наша жизнь.

Все двадцать семь лет.

Первая встреча, свадьба, рождение детей, ссоры, примирения, горячие ночи, тихие вечера, ее смех, ее слезы.

Было много всего, неужели я запомнил только плохое?

Этот вопрос раскаленной вонзается мне в сердце.

Арина отводит взгляд первой. Разрывает эту невыносимую связь.

Словно щелкнет выключателем.

И снова становится чужой.

Недоступно и отстраненной.

А мне, как никогда раньше, хочется быть рядом.

С ней.

Так сильно, как не хотелось этого даже в молодости…

Сердце постукивает нервно, жар…

Пот ползет даже по шее.

Что это со мной?

Позже, когда мы оказываемся на поминках, а народ расходится к столам, я набираюсь духу.

Воздух в поминальном зале — густой и тяжелый, пахнет цветами и едой.

Я подхожу к бывшей жене.

Мои ладони влажные, сердце колотится где-то в горле.

С обоих сторон Арину обступают сыновья как телохранители.

Петр и Даниил.

Их лица напряжены, взгляды — откровенно напряженные.

Они готовы в любую секунду встать между мной и их матерью.

— Все хорошо, — успокаивает их Арина тихо, но уверенно.

Ее рука легонько касается руки Петра.

Я глотаю ком в горле.

— Прими соболезнования, — выдавливаю я. — Она была хорошим человеком.

На миг кажется, что Арина что-то скажет — колкое и острое.

Ее губы чуть приоткрываются, во взгляде мелькает тень сильной эмоции.

Но она лишь сжимает губы плотнее и кивает.

Сухо, официально. И отворачивается, давая понять, что разговор окончен.

Но я не могу уйти.

Чувствую, что на поминках мое присутствие вызывает ажиотаж. Я — главный экспонат на этом траурном мероприятии. Все смотрят, обсуждают. Я пытаюсь сделать вид, что не замечаю, но каждый шепоток, каждый украдкой брошенный взгляд — как укол булавкой.

А я не могу отвести взгляд от Арины. Она двигается по залу, говорит с гостями, ухаживает за пожилыми родственниками.

Она — стержень, вокруг которого все вращается.

Она была близка с матерью, и Нина Александровна была хорошей тещей.

Лучшей, чем я того заслуживал.

Она всегда принимала мою сторону в ссорах, говорила Арине: «Детка, ты его спровоцировала».

А я… я даже не поехал к ней в больницу.

После расставания с Ариной.

Ни разу.

Я хочу поговорить с женой.

Объяснить? Извиниться? Я сам не знаю.

Просто поговорить.

Но между нами — пропасть, сотворенная моими же руками.

И вдруг мой взгляд цепляется за деталь. Маленькую, но такую знакомую, что у меня перехватывает дыхание.

Внезапно замечаю, как Арина ест помидор.

Она отрезала кусочек от ломтика на своей тарелке. Но прежде чем отправить его в рот, она посыпает солью и выдавливает немного лимонного сока сверху.